Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 255 – Галина Калинкина

— В разной вере вы. Думаю, для Леонтия Петровича это станет препятствием в благословении.

— Так он же благословил.

— Нет, что ты. Он обручение ваше одобрил. А благословение совсем иначе проходит. С иконами, напутствиями, молитвами. Когда родительское благословение не получат, так и свадьба расстраивается.

— И что же?

— Решишься ли?

— Решусь. Мы с Костиком всё оговорили. Отцу тоже сказала, он атеист. Ни против, ни за. И вообще подобное недоверие до ужаса обидно. Ты знаешь, я там за столом впервые себя почувствовала чужой старообрядцам, даже какой-то неполноценной, что ли. Будто они, бородачи наши, выше меня на порядок, словно иной касты, иной крови.

— А виду не подала.

— Обучена обращаться с эмоциями.

— Никакой иной касты. Всё ты выдумываешь. Актёрская фантазия и ничего больше.

— А мы к о.Антонию пойдём. Договорено уже.

— Справишься?

— Вдвоём справимся.

— За колоннами тебе долго стоять.

— Знаю.

— Даст Бог, выйдешь из-за колонн-то апостольских, – Липа сказала и ждала, осмеют ли вдругорядь, но никто с кровати не насмешничал.

— Знаете, как меня поразила сегодня одна вещь? Вот та бабочка первая. Чаще всего в городе видишь гробы, гробы, гробы, заляпанные клеем стены, селёдочные хвосты из авосек. И вдруг контраст уличного безобразия и совершенства природной красы. Есть что-то вдохновляюще завораживающее даже в мелком создании. Первые лучи Пасхального солнца и первая бабочка – как намёк издалека на возможность счастья. Мушка, ты, кажется, спишь?

— Кажется, сплю, Виточка.

— Ну, прощевайте на ночь. На ночь нужно завсегда прощаться. Счастливая ты, Мушка…

— Прощай, милая.

— Прощай-прощай.

Поцеловались. Едва Липа, крадучись, выбралась из лунной Костиной комнаты в темень прихожей, как за руку её перехватила крепкая рука и потянула в сторону. Липа вскрикнуть хотела, да шёпот услыхала: «Ясырь моя». Девушку уверенно затащили в маленькое помещение с крохотным оконцем под потолочной балкой.

— Хвилипп, ты ли? Разбойничаешь как Кудеяр…

— Садись вот сюда. Здесь скамеечка низенькая.

Филипп на пол опустился у ног девушки. Руки не отпускал.

— Где мы? – Липа шептала еле слышно и, казалось, шёпот заглушают удары сердца под блузкой.

— Закут, – так же шёпотом отвечал Гора.

— Чулан?

— Ты не сердишься на меня?

— Серчаю маленько.

— Сам не знаю, чего нашло: на людях дразнить. Прости. Я ведь подаренье тебе принёс.

Руки парня обвились вокруг Липиной шеи. Он надевал то ли бусы, то ли цепочку и замешкался чуть больше, чем требовалось времени застегнуть замочек.

— Что это? – Липа ладонью провела по ключицам. Под ладошкой перекатывались и позвякивали холодные бусины, колечки, монеты.

— Монисто. Тут темно. Я расскажу тебе. Здесь красные ягоды, здесь жемчуг, здесь червонцы, а тут… – Филипп одёрнул руку.

— Чего тут?

— Тут вниз крест серебряный.

— Денег извод…

— Не нравится?

— Нравится, что ты.

— Знаешь когда парень девушке монисто дарит?

— …Кх…Ккогда?.. – Липин голос осип до хрипа.

— Когда хочет девушке глаза открыть.

— А она незрячая, что ли?

— Зрячая. Но, бывает, не видит. Вот как ты.

— Я не слепая, чай.

— Так что ж не видишь?

— Что не вижу?

— Люба ты мне!

— ….

— Чего молчишь?

— Я не молчу.

— Замечала?

— Догадалась.

— А ты? Хоть немного…

— Ну, немного

— Ясырь моя, увезу тебя к себе в станицу. Поедешь?