Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 250 – Галина Калинкина

— Мне бы оччень не хотелось стать ппричиной твоего отчисления.

— Причину я называла: невозможно врать и играть счастливых революцией пролетариев.

— А коли писать лозунги, да плакаты придётся? – Николай Николаич будто проверял решимость девушки.

— А я устроилась в секцию, отвечающую за художественность оформления. Правда, в театре чрезвычайно холодно и краски стынут. Но, как и все, обходимся. Расчёт получила жидким маслом и керосином. В счёт будущего жалованья обещают выдать масла коровьего и сухого какао, представляете, роскошь? На нас живописная часть: чащи лесные, болота, лешие и кикиморы.

— И водяные? – уточнил Гора, похохатывая. – Про водяных вот Липочка знает, она их в Тюфелевой роще видала.

— Ты чего, Филипп? – Лавр всерьёз нахмурился.

— Черепковать его, – свёл к шутке Костик.

— Лает – себе мотает, – отозвалась Липа. – Не то мудрено, что переговорено, а то мудрено, что не договорено.

— Права, права. Не умешь, не умешь, хлопец, с честными девушками обращаться. Ну, ничего, дело наживное, пооботрёт город. Давайте, сёстры и братья, поднимем чаши за Отечество. Деревья прежней нашей Родины срублены под корень. Человеку совестливому нынче и на солнце взглянуть зазорно. Но формула прежней жизни не вконец разрушена. Стоим на земле родной – раз. Небо над нами родное – два. Храм наш возносит молитвы – три. Иерей у прихода крепкий, праведный. Перед очами такого и самому грешить стыдно. И если над храмом нашим зайдут тучи, я уверен, беспокоиться не о чем. Иерей…

— Верно, – перебил Леонтий Петрович. – О.Антоний, светлая душа, постоит за приход. И нынешняя праздничная служба подтверждение тому – особое ликование. Видали вы, какое скопище народу собралось? В пятнадцатом году столько не притекало. Из закрытых храмов перешли, из села наехали. Знают нашего настоятеля за честного монаха. Давай твою чашу, Никола. Давай, Филипп. Лавр. Константин.

— Давайте, будем!

— За Отечество и Веру!

Звон хрусталя праздничного задрожал над столом. Редкий нынче звук, забытый. Прасковья Пална суетится, всего ли хватает, не надо ли чего подложить. Хотя из запасов на кухне оставались только Липины куличи, да паска томлёная. Разве вчерашний перловый суп с клёцками подать? Хозяйке казалось, не хватит еды застолью.

— А ты, Лаврушка, что же? Всё в музейных? – отклоняясь на спинку стула, Николай Николаич сбоку разглядывал Лантратова.

— В музейных.

— Никола, ты будто с подоплёкой Лавра спрашиваешь? Неужто не уважаемым делом он занят? Ведь сам знаешь, какую пользу храму принёс: икону-то на Крещенье, помнишь? Древний образ, почитаемый. Ведь бросовый экспонат разбирает. Спасает от расхищения раритет.

— Так-то оно так, Леонтий… Петрович. Только вот Филипп у меня при настоящем инженерном деле, Константин – хоть и выращивает нынче морковку на коллективном огороде, учёным станет, помяните моё слово. А тут в свалке копаться и в подвале сидеть над гроссбухами.

— Николай Николаич, совсем Вы музейной работы не знаете. У нас в бюро я один эксперт по древнерусскому искусству, так вышло. Остальные по путёвкам присланные комсомольцы. Один кузнец, другой верстальщик, третий паспортист. И пару барышень с институтским образованием и курсами. Состою в Отделе фарфора, фаянса.

— Может, и не знаю музеев, Лаврушка. Но хочу сказать, дядья твои по Москве известные химики. Отец – знатный иконостасчик. В твои руки вложена профессия важная. Так не разбрасывайся. Учись реставрации глубже. А не с посудой возись. Нынче крепко живут только знающие какое-никакое ручное мастерство.