Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 205 – Галина Калинкина

Проезжая перекрёсток перед базарной площадью, иерей вспомнил про хозяина лито-типографии, спросил, отчего давно того не видно в храме. Протодиакон отвечал, что ждал такого вопроса и уходил от него: Вашутин подался в единоверцы, никак, пути ищет дело своё спасти. Иерей закручинился: перебрался, значит, Вашутин на Хапиловку, теперь Преображенскую свечу зажигает. Перескочил, стало быть, из непоминающих в поминающие: за власть нынешнюю молится. Принимает, значится, душа его молитвы за безбожников. Только не понять, как они там на Преображенке в монастырском храме через стеночку псалмы поют, по очереди ли? Сперва единоверцы, после обновленцы? Винегрет. Ну уж, коли такие верные люди отходят и заместо души дело спасают, не выстоять против красной чумы староверам.

Возле ворот Лантратовского дома отпустили кошеву. Едва возчик развернулся в конце проулка и вновь проехался мимо дома с приметными чугунными воротами, подвязанными обрывком каната, как за двумя седаками затворилась дверь на крыльце.

Лавр поджидал. Гостям не пришлось звонить или топтаться под порогом. По лицу встречавшего читались события. Иерей, переступая запнулся за высокий порожек и тут же в грудь получил такой мощный толчок воздушный…шухх, будто в доме сквозняк летний, предгрозовой. Сердце затрепыхалось: с Толиком что?

— Мир дому сему.

— С миром принимаем. Проходите.

— Нету времени вовсе. В храм торопимся. Где пострелёнок мой? Всё ли благо?

— В подпол нырял. Арсеньку-нечистика пугать.

— Кто ж кого победил?

— Анатолий в победителях.

— Не договариваешь чего?

— Роман Антонович, зайти бы хоть на минуту. Человек там один… Вас дожидается.

«Общество справедливости». Восстание боксёров

Сиверсы остались в гостях на вторую ночь.

К десяти вечера, как и условились, в дом Лантратовых вернулся о.Антоний. Теперь вдвоём – Перминов и Сиверс – заперлись в кабинете. Остальные старались не приближаться к разговору, не входить даже в библиотеку. Постепенно все из зала перебрались на кухню. Вита с Толиком рисовала оленей и радовалась, что известие о нахождении отца мальчика перебило её новость, с какою побыть бы наедине, без лишних расспросов и любопытствующих глаз. Толик увлёкся раскраской кустистых рогов. М-me Сиверс, прежде так пытливо следившая за выражением лица Виты, подлавливающая scandale, теперь сидела с опрокинутым лицом за тем же столом, где рисовали, и задумчиво шелушила горох. Липа уверяла, что всякое канительное дело облегчает душевную натугу, будто множественному плоду или зерну ты раздаёшь свою мороку. М-me обречённо отвечала, что её рукам полезна мелкая работа, улучшающая моторику пальцев. Сама Липа сосредоточенно хлопотала, подсчитывая число едоков, никого не подпуская к плите и печке. Сегодня всё съехало, всё сдвинулось, не ладилось, не шло с первого раза, подгорало и пересаливалось. Лавр возился на студёной терраске, в свете окон кухни стругая полешки на щепу. Руки, с треснувшей кожей на мозолях, прятал, стыдясь и беспокоясь: девочки ещё шуму поднимут, лечить кинутся. Удивляли две странности вечера: долгое, без перебоев электричество, будто кто позабыл мучить людей мраком и, наоборот, тёмные окна флигеля, редкий день без собранья швецов. Но странности эти, музейные дрязги, саднящие ладони и всякую, возникающую по ходу дел, мысль вытесняли события, поражающие сознание. Ни с чем в сравнение не шли две сокрушительные вести: объявление из небытия отца Виты через его сослуживца – Сиверса и обретение Толиком родного отца в лице самого Бориса Сиверса. Через запотевшее кухонное стекло Лавр взглядывал на Виту, склонившуюся с карандашом над листом бумаги. И то полешко выскакивало у него из рук, то топорик срывался.