Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 197 – Галина Калинкина

А лучше будеть…

Фёдька пнул изо всех сил. Глобус-бар, вращаясь, завалился на бок, и зашипев раскрыл зев, показывая пустое нутро. Фёдор вскочил, и боднул воздух головой, надо бить под дых. Надо через трудовую школу заходить. Храм приютский уже закрыли. Забрать флигеля под мастерские – дело одного дня. Вот Комиссия съедет, и завершить без затягивания. Надо орудовать лобасто, подсказать, кому следует, прослойку прошерстить во главе с заведующим. Завели гнездо контрреволюционное из буржуев, «попутчики». Особо вредные элементы – хрычовка в пенсне и барышня-воспиталка, говорят, офицерская дочка.

Федька сдвинул локтем недописанные отчёты. Взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и вывел в верхнем правом углу первые слова «В Наркомат просвещения…». Потом перечеркал. Скомкал листок. Запыхтел. Начал заново. Кончик языка вылез наружу, чуб навис над листом. «Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию».

Шёл один из коротких в дни Великого поста вечеров, когда следовало сократиться и умериться. Чаевничали с сухарями, негромко переговаривались, по очереди читали вслух Псалтирь и Евангелие. Вита действительно за два дня поднялась на ноги. И в третий день категорически отказалась оставаться в постели, собираясь на завтра выйти на службу. Молоко с малиной помогло, чай ли с мёдом, только жар спал, в горле перестало саднить. Липа и спорить с упрямицей не стала. Нынче девушки вдвоём коротали время за починкой белья, косились на слепящие окна флигеля, ждали Лаврика. Во флигеле жизнь шла с вечера до утра. На день флигель затихал. Липа подшивала рукав в пройме на стиранной филипповой косоворотке. Мяла её в руках, словно ощупывала. Вита подметила блаженное выражение на лице девчушки. Смутилась, будто от подглядывания и больше глаз не поднимала, чтоб не мешать. Сама Вита наживляла свежий воротничок к рабочей блузке. Обе молчали за шитьём; слушали печку, ветер, самовар, выкрики соседей-швецов. Настораживались при звуках со двора. Но звонка с крыльца так и не слыхать. Лавр всё не шёл. Разговорились о Костике с Мушкой, кажется, пара. Вита отложила блузу, ну вот и готово.

— Давай читать. Что тебе прочесть? Хочешь «Виноград российский», «Голубиную книгу» или из Василия Нового?

— Читай. Только не беги. Больно шпаришь, я и уразуметь не успеваю.

— Вот. Смотри, на чём остановились. Увидев их, я пришёл в недоумение: как это, бывшие иноками ради Христа оказываются теперь на левой стороне?Лица их были мрачны, как сажа, они держали потухшие светильники, без масла. На шеях их виднелись леность и небрежность в образе птиц – сов. Над ними висели задумчивость и неряшливость, как змей, а непокорливость, как тяжкое железо, обхватывала хребет их.

— Нет. Давай из Иоана Златоустого где моё любимое. Про воеводу и сотника.

— Ну хорошо. Сейчас отыщу. Семь недель есть поста святого, честнейши же всех есть седьмая неделя, иже и великая нарицается; не множеством часов болши есть иных недель, но иже великы тайны в ней быша, Господня глаголю страсти, такоже и си недели больша суть первые. Якоже бо царь боле есть князя, а князь воеводы, а воевода болярина, а болярин сотника, а сотник пятьдесятника, а пятьдесятник слуги.

— Тихо! Слышь, стучат.

Звонок на крыльце молчал. Но в окна терраски со стороны сада действительно кто-то коротко стукнул.