Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 196 – Галина Калинкина

Корпел над отчётами и недельными сводками. Подсчёты и письмо давались тяжко. Как назло, подступил стояк, разбирала охота. Но подходящего кадра поблизости не наблюдалось: только разобрался со счетоводом и расчетчицей, передовыми работницами водокачки, тягавшимися между собою за товарища Кима надёжными, древними средствами: приворотом с помощью нитей, иголок и соли. Ким ни к одной не присох. Счетовод победила, потому как соперница едва душу Богу не отдала, откачивали в больничке. С неделю свара и пересуды не утихали. Скандал про гундосого и баб его вышел за пределы водонапорной станции, дошёл до приюта, базара, по всей слободке сплясал, не ушёл и от слуха Комиссии. Пока поновее зазнобой Ким не обзавёлся, как холощёный ходил. К тому же Колчин шибко докучал. На третье подряд заседание станционного Комитета объявляется. И вроде слова не берёт, сидит в уголочке, а ухмылочками, да гримасами меняет решение и резолюцию. Глядишь, а меньшинство под его прищуром становится большинством. Козочкин запил. Шмидт запропал. Один на работу не выходит. Другой – носа не кажет ни в бараки, ни на водонапорку, аж со Святок. Пришлось наведаться в будку сапожника на площади, так и узнал, что Аркашка в остроге. Оказалось, он и есть тот «барыга», что на базаре со спиртом в облаву попал. А так и надо харе конопатой, скрыл от сотоварищей свою «коммерцию». Шмидт-старший, с жёлтоватою сединой на макушке, умалялся перед Кимом, подпрыгивая на одной ноге, уклоняясь от расспросов о сыне. Пытался разжалобить, мол, торговля обувкой говенно идёт, недосуг языком лякать. Папаша ждал скорого выхода сынка и работал за двоих в мастерской и будке.

Но все неурядицы запил Фёдор содцей, отринул наносное, пустяковое, потому как точил нутро червь досады, заеда, пуще изжоги и пуще исполкомовской проверки. Сидел за полночь в конторском кабинете. Кресло спинкой к столу перевернул и подошвой сапога раскручивал глобус в углу. Выпить нечего. Обжечь бы обиду, как рану, самогоном. Его, Кима Хрящёва, управляющего водокачкой, нового человека, на лопатки? Прилюдно? Приюту на смех, станционным на сплетни. То не баб хороводить. Тут авторитет на кону. И кто приложил? Из бывших, старорежимников, бородачей двупалых. Не решённое, не дающее покою с мальчишечьей колотни, нынче мучило хуже, чем свербёж в елдыке. Залегло на ум, ночью подкараулить орясину в тупике у кладбища. Дорожка у церковной горки узкая, не разойдёшься. Лантратов затемно со службы возвращается. Иногда гружёный, что-то выкроистое тащит. Ишь, ты местечко тёплое сыскал – музей. Сидит там в мраморной зале на креслах амарантовых золочёных и через лупу картинки разглядает. Работааа…

Ваньку Пупыря взять, Рыжему свистнуть, втроём отвалтузить корсака, влупцевать и скинуть на погосте у мертвяков. Но Рыжий в кутузке. Пупырь вечно под хмельком – добрый. Звереет трезвым, да как подловить момент?

А неплохо бы квартхоза науськать по вопросу владения лантратовского дома с садом. Эх, Супников невовремя сдох.

А можно в музей написать письмо подмётное про расхищение пролетарской собственности ихним сотрудником. Так ли, не так ли, пущай апосля разбираются.

А вот ещё пустить змея огненного на Большой дом. Но рядом Дрездо обретается, не ровен час, огонь на флигель перекинется.