Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 109 – Галина Калинкина

— Вот и врёт всё. Я ему кашу давеча давала, а он добавки просит. Больно оголодал в дороге. Ест, как два матроса.

— Липа!

— А что Липа? Сам голодный, а сам сидор свой в поезде не вскрывал…вам, говорит, вёз. А гречку я из-за него упустила. Сказано, не вставать. А он на порог заявился худой, белый, как Лазарь четверодневник. Я и опростоволосилась… А она злённая… как мне…

— Да кто она?

— Кто, кто… Мировая революция.

Все за столом засмеялись.

— Да, против Тоньки не каждая встанет. Ну, пойдёшь за меня?

Чуть пониженными голосами сквозь смех Дара через стол шёл другой разговор.

— Что послужило, Лавр?

— Не что, а кто.

— Кто, я знаю.

— Не знаете. Похититель корпусов и спален наболтал.

— Эта девушка, Тоня…Мирра, она Вас любит.

— А мне революций не полюбить. Никогда. Вы грустите?

— Проезжала мимо своего бывшего дома. На окнах занавесок нет.

Липа, отшучиваясь от нежданно объявившегося жениха, уже несла с плиты поспевшую картошку с грибами, битки нарубила. Достала огурчики солёные, мочёные яблоки, солонину – все дары доброй Улитиной души.

— Отдашь её за меня, брат?

— Если пойдёт, отдам. Пойдёшь, Липа?

— Я б в хорошую семью вышла. А за него не пойду.

— Как так?

— Отчего же?

— Хлюпкий больно, мозглявый. Зашибу ещё.

— Ой, держите меня! Вот девка! Вот кому достанется, зависти не оберётся.

— Ну, без согласия невесты не выйдет сговор. Как же ты, Дарка, голову повредил?

— Ехал долго. Тут пути-то от Рязани до Москвы двести вёрст всего. Но обыденкой не выйдёт. По нынешним временам всякое путешествие сродни катастрофе. Мать, как знала, отпустить противилась. А и остаться нельзя. Сказывал ей: а как наши вернулись?! И прав: вот братка тута. Да сестрицы теперь у нас объявились. И рад. И счастлив. Да и случай один меня к городу повернул. Поездом должен был я за полдня добраться. А ехал почти неделю. Обратно ехать? Так же застрянешь. Поезда час едут, сутки стоят. Семафоры не работают. Полный раскардаш на «железке». Еды взял мало, впопыхах было, а гостинцы вам довезти хотелось. В седьмой день накрыл меня приступ ночью, ужо за Бронницами. Хребет выгибается, вон, Лаврик, знает, как бывало. Ноги сводит и в разные стороны выворачивает, словно копыта козлиные, удержать не могу. Ты держишь ногу, а её крутит в руках у тебя. Ну я от боли, видать, на несколько секунд без сознания остался, а поезд стоявший, возьми, да пойди. Он дёрнулся, а я с верхней полки-то и свалился. Хорошо ещё с сидором вместе летел. Без него бы полбашки снёс о полку, а так только контузия, должно.

— А я вас с Улитой в Шелапутинском искал. Да сгорели бараки-то.

— Знаем уже. Дошли вести.

— Что Улита?

— Рыдала. А толку…

— Вот на тамошнем пожарище Липа-то и отыскалась.

— Вот как. А Тоня чего же Мировой революцией зовётся? Гляжу в штанах она и в кожаном.

— В профсоюзных лидерах состоит. А брат её, Кимом прозывается.

— Федька?

— Да, Фёдор теперь Ким. Он нынче на насосной станции верховодит. Колчин Николай Николаевич у него в подчинённых ходит.

— Поди ж ты.

— Дар, а расскажите, как в деревне теперь? – Вита внимательно глядела в лицо гостя. – Если плохо, отчего мать не взять? Если жить сносно, отчего в город подаваться?

— Не верит деревня. Присматривается. Вот как Вы ко мне присматриваетесь. Думают мужички, авось обойдётся. А ведь не обойдётся. Вспорет ей брюхо пролетариат. Но пока там веселее, чем в городе. В городе, говорят, поражённых много. Наслушался, пока ехал. А в селе гуляют, свадьбы правят. Жалейки играют, гармони ревут. Сейчас много добра из городу натаскали. Бешеные добытчики. Богатые и невесты, и женихи, есть чем похвастать. Разгул, жисть барская. Работы на земле в зиму кончились. Ветер свободы захватил село, во как. Но то, всё больше по округе. У нас на приходе попы строгие, старого порядку. У селезнёвских, как было, так и есть.