Книга Прекрасные маленькие глупышки, страница 124 – Оливия Хоррокс

— О Бэбс… Давай забудем о плохом. С меня достаточно потрясений, я просто не выдержу больше — после всего, что случилось в Лондоне.

— А что случилось в Лондоне? — заморгала она.

— Нам нужно многое обсудить, — устало ответила я.

— Значит, мы снова друзья? — взволнованно уточнила Бэбс, и я с улыбкой взяла ее под руку.

Мы медленно пошли по тропинке с утеса, и я рассказала Бэбс обо всем: начиная со случайной встречи с Дики в Национальной галерее и заканчивая моим днем рождения и всем, что за ним последовало.

— И теперь Нина не разговаривает ни с Эдди, ни со мной. Да, должна предупредить: на тебя она тоже ужасно злится. Эдди проговорился о том, как вы обсуждали, что ей не следует ехать в Лондон.

— И ей действительно не следовало туда ехать! — возмутилась Бэбс. — Встреча с Дики только доказывает это.

— Я не знаю, что теперь делать. Все так запуталось! — воскликнула я с досадой. — И хотя мне не хочется это признавать, ты права: я недостаточно выкладывалась. Этот конкурс был реальным шансом для меня упрочить свое будущее, а я упустила его из-за вечеринок. К тому же рассорилась с Ниной, выставила себя дурой перед Александром и так разочаровала мистера Блая и Марджори, что, боюсь, они больше не считают меня перспективной художницей. Приехав в Корнуолл, я поклялась, что ничто не встанет на моем пути к мечте. Но независимость совершенно опьянила меня и, похоже, затмила единственную возможность осуществить мечту… Я думала, что, имея выбор, обрету свободу, но все мои решения оказались неверными, и теперь я сломлена.

Мы добрались до берега.

— Чего ты хочешь, Берди? — с сомнением спросила Бэбс. — Одно лето свободы — или свободу на всю жизнь? Свободу создавать свои произведения, путешествовать по миру и встречаться с разными интересными людьми?

— Конечно, последнее. — Я смотрела на волны, набегающие на золотистый песок. — Я была полной дурой и много времени потратила впустую… Но теперь сделаю все, что в моих силах, чтобы использовать оставшиеся дни на сто процентов.

— «Нет, крепкие египетские путы / Продать пора, коль не безумец я»^[17], — декламировал Генри, подбоченившись и расхаживая по маленькой круглой лужайке перед коттеджем Сал.

— Порвать, — поправила я, не отрываясь от своей картины.

Я вынесла из дома мольберт, чтобы продолжать работу над копией картины Ван Гога, одновременно помогая Генри репетировать роль. Быть может, я поставила перед собой непосильную задачу: закончить копию для конкурса и портрет Роуз, да еще помочь Генри выучить текст… Я практически дымилась от напряжения, но твердила себе, подавляя зевок, что нет худа без добра: по крайней мере, я слишком уставала, чтобы думать о Нине и Александре. А моя вновь обретенная страсть к работе помогала держаться подальше от Эбботсвуд-холла.

— А я как сказал? — смущенно спросил Генри.

— Ты снова сказал «продать», — ответила я с легкой улыбкой и нанесла на холст густые мазки охры, копируя манеру Ван Гога. — Марк Антоний пытается не заработать на отношениях с царицей, а порвать их.

— Черт возьми! — воскликнул Генри. — Мне никогда не выучить правильно! Нечего и пытаться!

Я пронзила его тяжелым взглядом, и он, вздохнув, снова вошел в роль.

— «Нет, крепкие египетские путы / Порвать пора, коль не безумец я», — повторил он гордо, сделав ударение на слове, которое теперь произнес правильно.