Книга Соловейка. Как ты стала (не) моей, страница 95 – Полина Рош

— Вам нужно делать то, что должно! И тебе! И Корьяну!

— Разве нельзя было с ним договориться?! – вскрикнул Аяр, перебивая отца. – Он ведь сын твой! Твой! А ты разбил ему сердце.

— Ничего не было бы с его сердцем, будь он послушнее! – не сдержался Остромысл и тоже начал кричать. Сдерживаемые в узде чувство мгновенно сорвались и начали плескаться по всем вокруг. – Вы не свинопаса дети, у вас есть долг! И народ, и княжество! Как ты это в толк-то не возьмёшь?!

— Разве он не твой народ?! Или я, или Хлын, который мог погибнуть? Или Соловейка, которую ты бросил тут? Мы тебе не народ? Ты сам-то делаешь, что должно князю?! По-твоему, должно сыновьями разбрасываться и дочь сношать?

Остромысл быстрее, чем успел сам себя остановить, вскинул руку, но Аяр успел её перехватить.

— Я больше не позволю себя бить. Я как сын последнего кобеля-свинопаса, а не князя, на привязи сидел и кой-чему научился. Раз ты не делаешь, что должно, то и мне – кровь от крови твоей – сами боги велели. Я сам спасу Соловейку, и тогда она сама всё решит! Вот что мне должно сделать!

Глаза его яростно сверкнули. Впервые он с такой силой противился отцовской воле. Впервые отец его слова слышал. Князь будто в центре костра стоял, слова сына опаляли и ярость Аяра, как дым, не давала дышать. Остромыслу бы заткнуть сосунка, но едкое, неприятное, как неструганое дерево, чувство заставляло молчать. Каждый его крик проходился по нему, глубоко вгоняя занозы вины. Разве он виноват, что Корьян, сукин сын, с ума сошел? Не позволили ему девицу любить… Разве он виноват, что Аяр себе что-то навоображал? Разве Соловейка не сама всё решила, о чем это он спрашивать её собрался?.. Остромысл тяжело дышал. Аяр уже давно не удерживал его руку, но во второй раз замахиваться он не стал. Землю князя разорили, в самом его ядре теперь чужие обездоленные бабы, а само его, Остромысла, сердце – украли.

— Ты сначала в себя прийди, не то помрёшь по дороге, – бросил князь сыну, чтобы не молчать, а потом развернулся и, грохоча сапогами, вышел вон, оттолкнув Ульва с прохода.

Пытаясь хоть к чему-то приложить свою ярость, Остромысл прошелся по всему терему, заглянул в каждый угол. Даже в комнату Соловейки он широко распахнул дверь, но увидел там чужую перепуганную бабу с младенцем на груди. Она вцепилась в ребёнка, будто перед ней стоял разбойник, и точно бы скатилась с лавки, если б не кормила его. Князя будто пригвоздило к месту. Он, не отрываясь, смотрел на эту чужую бабу с чужим ребёнком и ярко осознавал, что тут должна сидеть его баба. Его Соловейка. И кормить грудью его ребёнка.

А сейчас тут какая-то чужая сидит… Остромысл умчался в этот проклятый Кутум, чтобы никому не защитить их земли, и позволил растерзать свои. А теперь его сосунок швыряет в лицо отцу и князю обвинения, и всё больше и больше, с каждым новым шагом по княжескому двору, казалось, что он прав. Его сын – глупый недоросль, слишком горячий малолеток, только вчера обросший бородой – прав.

Остромысл ходил по двору и городищу, как разбуженный злой медведь. Все от него попрятались, боясь попасть под горячую руку.

— Это вот что?! – громогласно спрашивал Остромысл у всех подряд, тыкая то в забытый топор на кухне, то в чужих, перемазанных сажей детей.

Горд, поджимая губы, сказал, что это была Аярова идея – пол городища в тереме поселить.