Книга Соловейка. Как ты стала (не) моей, страница 93 – Полина Рош

Остромысл ему кивнул, не удивительно, что теперь все в пол оборота ходят, в два раза реже дышат, лишь бы никого больше не пропустить. Обессиленные парни из его собственной дружины едва не валились с лошадей от долгой дороги, но князь не дал им передышки. Оставив дозорных за спиной, он поехал дальше.

Еще поднимаясь по холму, глазом отца и хозяина князь увидел пожженные избы городища и разорённые землянки. В воздухе всё еще несло пожарищем. Народ с испуганными визгами шарахался от конной толпы, но как только понимали, что это не разбойники, а князь – с криками да просьбами всё исправить шел за ним. Так они все вместе и остановились у высокого княжьего забора – ворота были закрыты. Когда такое на его памяти случалось, чтобы белым днём ворота княжеского терема были наглухо заперты, а открыта только невысокая, узкая дверца? Тревога судорогой пробежала по плечам, когда Остромысл склонился, чтобы пройти под низкий свод.

За воротами раскинулся занесённый снегом княжий двор, который был как будто и не княжьим, не своим. Чужие бабы бродили с вёдрами и развешивали стиранные тряпки прямо на верёвки, натянутые меж вбитых кольев. Чужие дети, перемотанные тёплыми платками, сидели в сугробе под крыльцом и грызли сосульки. Те, что постарше, глянули на князя, и сбежали за угол терема.

Остромысл изумлённо остановился посреди двора, оглядывая эту толпу, не узнавая собственное подворье. Уж не погорельцев ли в палатах разместили? Мужиков нигде не было видно, только из гридницы доносились разговоры. Князь в несколько широких шагов дошел до неё, а когда дружинники его, наконец, увидели, смачно и зло выругался и на баб, и на детей, и на двор, который теперь похож на дикое торжище с этими верёвками и тряпками.

— Княже! – так искренне обрадовались парни, что это сбивало с толку.

Они тут же выскочили из гридницы, руганью прогнали баб на женскую половину.

— Это что за бесчинство тут творится? Я что-то не разумею, это мой терем, или что?! Аяр! Горд! Ульв, что б вас через коромысло! – снова не сдержался Остромысл, с каждым мгновением осознавая, какая беда пришла в его дом и всё порушила.

Хотелось заглушить самыми крепкими ругательствами взвинчивающееся напряжение. Бабы эти, дети… Только пепелища для его старшего мёртвого сына посреди двора не хватает. Князь зло плюнул под ноги, пытаясь успокоиться, а потом развернулся и пошел в терем, против воли думая об Аяре.

Остромысл был вне себя от ярости, а еще больше – ревности, когда посадил Аяра, своего старшего, обезумевшего от непослушания сына, на цепь, как псину. Но если б он хотел его смерти – не дрогнув, убил бы собственной родительской рукой. Всю дорогу назад он отгонял от себя мысль, что княжич и впрямь в горячке умер. Если уж он, князь, собственного сына не убил, то какой-то горячке и сучьим степнякам его точно не тронуть. Остромысл и Аяра, и этого негодяя Корьяна из-под земли достанет и сам судить будет! Своей рукой, своей властью, на своей земле! И сам вернёт себе Соловейку, куда бы её не спрятали.

Громко топая сапогами по деревянным полам, князь шел по терему, когда ему навстречу вышел нахмуренный Горд. Сын, в отличии от остальных, будто и не удивился, спокойно поклонился, прижав руку к груди. На всегда спокойном его лице отразилось облегчение. Оно сверкало на лицах всех, с кем князь успел столкнуться. И только Остромыслу было с каждым шагом тяжелее, он будто не по собственному дому ступал: впервые за очень долгое время князь чувствовал себя беспомощным гостем под своим сводом.