Книга Соловейка. Как ты стала (не) моей, страница 63 – Полина Рош

Соловейка, не отпуская плеч князя, едва дышала. Он уложил руки вокруг её головы, намотав на пальцы пряди. Их тяжелое дыхание слилось в одно, она чувствовала, как его напряженный живот на каждый вдох касается её влажного живота, и на каждый выдох отстаёт, пропуская между ними обжигающе холодный воздух. Соловейка сильнее сжала коленями бёдра князя, боясь, что он встанет и она останется одна.

Голова её была ватной и совсем пустой, тело отяжелело. Руки Соловейки бессильно соскользнули с влажных от пота плеч князя и бессильно упали на пол. Он поднял голову, приподнялся на руке и впервые посмотрел на неё ясным взглядом. Оглядел лицо, потом прошелся по всему телу, Соловейка от этого взгляда снова задрожала, но не могла пересилить себя, чтобы прикрыться.

В который раз князь будто понял, о чем она только смутно успела подумать. Он сгрёб с пола шубу, завернув в неё Соловейку, и усадил рядом с собой. Ей показалось его движение таким заботливым и нежным, что она едва не расплакалась, только губы задрожали. Остромысл поднял её лицо за подбородок.

— Что же, теперь реветь надумала? Где та смелая лисица, которая ко мне пришла?

Соловейка замотала головой, но глаза вдруг начало щипать против воли. Сначала дикое желание, потом страх, боль, огненное удовольствие – всё в ней перемешалось так, что она и слов подобрать не могла, чтобы об этом рассказать. Но князь больше ничего не спрашивал, он притянул её за шубу к себе и снова поцеловал, только уже мягко, нежно, лаская нижнюю губу так, как целовал, когда глаза не подёргивались дурманом. Соловейка прикрыла глаза, прильнув к князю всем телом, чувствуя, как он гладит её по волосам. Её пальцы на его груди задрожали, она скользнула ими вверх по шее, по бороде. Обхватила его голову и подумала, что так и хотела бы замереть, больше не выходя из этого шатра.

* * *

Но жестокое время бежало быстрее, чем Соловейка успела поцеловать князя столько раз, сколько ей хотелось. Когда дружинники за пологом шатра перестали шуметь – нужно было уходить. Нужно было уходить, чтобы никто ничего не узнал, чтобы Журавелька не догадалась, где она была. Чтобы никто никогда не догадалась, от чего у неё между ног так странно болезненно и вместе с тем приятно ныло. Разорванной рубахой она отёрла с ног смесь красного и белого…

— Так вот чего хотел жрец в День урожая… – удивлённо протянула она, взглянув на князя. Он накинул на себя длинную, мужскую рубаху, спрятав под неё все следы их любви.

— Теперь ты моя дева, – строго сказал он, меж бровей его снова появилась продольная морщина. – Отныне любой, кто решит на тебя своё молоко пролить – супротив князя пойдёт. Любого заборю, хоть воина, хоть княжича, хоть какого царя-дурака заморского.

Соловейка снова покраснела, хотя куда уж ей краснеть-то после стыда, в которое она этой ночью окунулась. Хоть князь и говорил, что нет никакого стыда, но она-то знает. Она-то слышала эти шепотки про Журавельку. Неужели у них с Корьяном было… так?

Князь первый вышел за полог шатра, а потом поманил и её, чтобы она бесшумной белкой проскользнула мимо притихший дружинников. Костры везде горели, разбавляя посеребрённую снегом ночь. Было еще очень поздно, ночь едва-едва вспоминала, что где-то бредёт утро. Плотнее завернувшись в шубу, Соловейка с трепетом чувствовала, как внутри мех мягко обволакивал её голое тело, прилипал к бёдрам внутри, ласкал грудь так, что она становилась острой и тяжелой, как под рукой князя. Хотелось быстрее дойти до девичьего шатра и спрятаться, чтобы всё-всё-всё это снова пережить самой с собой.