Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 91 – Надежда Бугаёва

— Ой, Лялечка, вы смутились? Charmant, как очаровательно! Вы помолвлены? Я просто дрожу от нетерпения, вот, глядите на руку! – дрожит, видите?

В этот момент за дверью, кажется, раздаётся то ли шорох, то ли скрип половиц, и Ляля Гавриловна поворачивает голову к звукам. Но никто не стучит, не шаркает, не топает мимо, а Шершеневская налетает на неё с удвоенным усердием, шурша мерцающим шёлком своего грогронового платья и пытаясь ухватить Лялю за руку:

— Лялечка, я сейчас разрыдаюсь, я ничего не могу с собой поделать!.. Вы такая счастливая, боже мой, вы такая… – На лице её, впрочем, не видно никаких слёз. – Это, конечно, страшная тайна! – я всё понимаю, от меня никто не узнает. Но вы должны довериться мне, понимаете? Я теперь посвящена в ваш секрет и помогу вашему Развалову в этой треклятой западне, но вы должны во всём мне доверять.

Ляля Гавриловна не успевает отвечать Шершеневской, настолько стремительно из уст у той вылетают всё новые и новые откровения. Ей хочется ударить Шершеневскую, чтобы она замолчала, хлестнуть её прямо по нежно-розовым черешням губ, чтобы звуки заглохли в ней. Схватить тяжёлую немецкую книгу со стола и бить Шершеневскую по лицу. Будь у Ляли большие клыки или когти, она бы порвала Шершеневскую и её берилловый шёлк в мелкие ошмётки. Лялю резко умывает такой ненавистью, что она вздрагивает. Шершеневская замечает это.

— Ах, Лялечка, вы дрожите! Это я вас разволновала. Мне так стыдно, но что я могу поделать!

За дверью опять скрипят половицы. Шершеневская повышает голос, как будто надеясь заглушить эти скрипы:

— Вы теперича невеста, это решённое дело, вам нечего бояться. Но что он подарил вам в знак вашей помолвки, а, Ляля? Развалов, что он дал вам в залог любви? Что-то драгоценное, не так ли?

Заглохший мотор Лялиного рта наконец приходит в чувство.

— Ариша, ради Бога! Что вы такое несёте… я просто не верю своим ушам! Какая помолвка? Какие драгоценности? Мне кажется, или вы бредите, или я!..

— Ляля, не отпирайтесь, милочка… Ну же, помогите себе и ему – ему, слышите, Ляля, ему? Ведь эти драгоценности ему не принадлежали, его за них погубят, Эспран! Это вы понимаете?

Так, значит, Шершеневскую просили выпытать у меня про какие-то драгоценности, мелькает у Ляли Гавриловны. Господи, что за драгоценности? Единственной драгоценностью, которую Ляля видела у Развалова, были его серебряные часики, но и те у него украли. Неужели Шершеневская и те, кто подослал её, затеяли всё это ради маленьких серебряных часиков?

— Погубят? Ариша, да о чём вы говорите? Кто погубит его? Он же ни в чём не виноват, на него самого напали! У него всё отняли, Ариша, а его самого бросили умирать рядом с коммунальным кладбищем!..

Не выдержав, Ляля наконец вскакивает и отходит к окну, так что теперь между ней и Шершеневской стоит подбоченившееся кресло.

— Как это отняли? Ляля, вы точно это знаете, он сам вам сказал? Кто отнял?

— Господи, Ариша, да что с вами!.. Да, я сама видела краденную от него вещь в руках извозчика, так что да, у него нет того, что вам надобно.

На этих словах громко хрустнул замок, двери отворились, Шершеневская вскрикнула и скакнула в сторону.

На другой день до самого обеда я лежу, читаю, терплю Никитина, ем crème chantilly^[89]с ликёром, пью мясной отвар, пью немного мерло, пью немного каберне и вообще всё, что угодно окружающим влить в меня. По глазам Никитина я вижу, что вчера он ожидал от меня или нервную горячку, или чахоточную, или некробиозис. Теперь же он увлечённо поглощает мой crème chantillyбездонной пастью, а меня – нежным взглядом.