Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 72 – Надежда Бугаёва

Она идёт и сжимает руки в перчатках: до кого докоснулась ты этими руками?

Глубоко вдыхает сосновый воздух, веющий со стороны леса: с кем дышала ты грудь в грудь?

А потом облизывает губы, на которых, думает она, остались молекулы вчерашнего вина: с кем пила ты из одного стакана?

Она смеётся и закрывает свой глупый смеющийся рот рукой в перчатке: утро ещё слишком юное и мудрое, и ей перед ним стыдно.

Ляля добралась до своего дома в Латинском квартале пешком, перебирая в уме всё сказанное, услышанное и увиденное. Дорога заняла около двух часов. Утро разгорелось, спать ей не хотелось.

Она вошла в дом со стороны кухни и крадучись прошла в свою комнату, как можно тише отперла и заперла за собой дверь. Переоделась и отёрла горящее лицо розовой водой. Спрятала чёрную вуалетку в ящик столика, а потом вернулась и заперла ящик на ключ.

На кровати всё ещё валялась коробочка, из которой вчера она выгребла накопления. Было приятно видеть пустое донышко – оно знаменовало конец пути и завершённость.

Несколько минут Ляля просидела в оцепенении на кровати, глядя на коробочку и не шевелясь. Она не могла собраться с мыслями, двинуться или встать.

Наконец она моргнула и отвела взгляд. Потом взяла свой ученический портфель, надела шляпку и перчатки, напилась в кухне молока и вышла.

Лекции уже начались. Ляля хотела было пройти, как её остановили: на проходной стоял жандарм.

— M-lle Эспран Ляля? Прошу со мной, вас ждут в участке полицейской жандармерии.

… В участке чисто, пахнет жареным луком и сдобными булками. У старшего жандарма комиссара Жерве торчат седые волоски из-под манжет. Он кажется Ляле старым мужчиной, и это успокаивает её: она обыкновенно нравится старым людям, ибо производит эффект послушного и скромного дитяти. Старые люди хвалят её, превыше всего вознося в юности боязливое скудоумие и раболепие, выставляют самих себя глупцами и самодовольно оставляют её в покое, так никогда и не узнав, что повстречали Лялю Гавриловну. Хорошие дитяти не имеют имён и характеров: только добродетели и подхалимство.

— Эспран Ляля, где вы были нынче утром?

— Утром я пошла на курсы, Мсьё комиссар. Я курсистка, Мсьё.

— В котором часу начинаются ваши курсы, мадемуазель Эспран?

— В девятом.

— Где вы проживаете, мадемуазель?

— В Латинском квартале, в жилом доме таком-то.

— И сегодня вы отправились на курсы прямо из дома?

Это был сложный вопрос. Нет, я отправилась на курсы из дома поэта Никитина? Но формально Ляля Гавриловна всё же пошла на учёбу именно из своего дома, куда успела зайти до курсов.

— Да, Мсьё комиссар, я позавтракала у себя дома и пошла на курсы.

— А где вы были до того?

Сердце у Ляли Гавриловны сильно застучало. Стало быть, комиссар знает. Но от кого? О Боже, а вдруг жандармерия с самого допроса в Школе следила за домом Никитина?

— Вы имеете в виду, где была до завтрака?

— Именно это я и имел в виду, мадемуазель. Где вы были ещё раньше?

Комиссар спокоен. Он тянется к бювару, листает бумаги, умакивает перо в добротную чернильницу, промокает написанное. Кажется, он совсем не сердится на Лялю. Но, как и прежде с Никитиным, Ляля Гавриловна ощущает себя в тесной одёжке чужой воли: комиссар явно принимает её не за того, кем она сама себя считает. За кого же?