Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 71 – Надежда Бугаёва

Полминуты он молчит, держит паузу.

— Там же рядом общественное кладбище. Господи, известно, что они делают в конце каждого дня! – свозят всех ненайденных бедных братьев туда, да и хоронят в общей яме.

Мимо кабинета стучат шажки Софи.

— Значит, одно ясно: Илья явно прибыл туда не по своей воле. И едва не отбыл тоже не по своей, гхм. – К Никитину в конце концов возвращаются его благодушие и медвежий юморок.

— Ну-с, а дальше? Узнали вы своего брата, и что-с?

— Извозчик уже ждал. Вашего друга внесли, я села следом, дальше вы знаете.

— А адрес? Адрес откуда они знали?

— Адрес я сказала извозчику. Мне пришлось его назвать, иначе как бы мы доехали до Пасси, скажите на милость?

— Да, чёрт возьми, вполне безвыходно… Но теперь-то мы у них на блюдечке, форменно на блюдечке! Тьфу…

Никитин в сердцах вскакивает и вразвалку носится по кабинету.

— Вы вот что, голубка, идите-ка сейчас домой, и если кто начнёт спрашивать, так вы ничего и не знаете, нигде и не были. Примет особых вы не имеете, имя ваше на лбу у вас не написано, вуалетку вы весьма удачно-с привесили, я бы и сам вас не узнал. Если что – вы всю ночь спали как ни в чём не бывало. Madame Генриетт и Софи не в счёт, они, почитай, вас не видели. Идите, идите, вдовушка, а о братце не переживайте, довольно и того, что я об нём переживаю…

В прихожей Никитин снова целует ей ручку с особой нежностью и ласково гладит, прежде чем отпустить.

— Правы были вы, голубка, когда назвали всё невероятной случайностью. Илья видел что-то или они только подумали, что видел, а расплачиваться за это видел-не видел чуть не пришлось местом на Пер-Лашез, так-то… Но он не дурак, отлежится сейчас – и сам решит, что дальше делать. Он и не так отлёживался, хе-хе… А вы, голубка-Ляля, сокровище-с, а не вдовушка, за такой вдовушкой и я поволочиться не прочь, хе-хе-хе… Вот только у братца вашего не пришлось бы дозволения испрашивать, хе-хе… – Видно, что Никитину хочется потрогать её за плечо, но он не решается и только пыхтит вокруг.

— Если что… вы не преминьте снова послать за доктором, мало ли, – говорит ему Ляля Гавриловна напоследок. Потом вспоминает и добавляет:

— Если станут сильно спрашивать, Г-н Никитин, постарайтесь… особо не присочинять. Такие, как они, всё легко проверят, а на… сочинениях, не дай бог, попадёмся все вместе. Там уж называй, не называй адрес – никто из этого леса нас не вывезет. Я скажу: нашла господина Развалова ограбленным у дороги, когда приехала к вам выразить почтение как русскому поэту.

— Хах-хах, M-lle Lala, таким вы его и нашли-с, натурально профанированным. Хорошо, уговор дороже денег.

Дверь захлопывается за ней. В Париже утро: молочный свет заливает улицы, в Булонском лесу поют птицы, воздух поскрипывает прохладой и предчувствием скорого тепла. Колясок почти нет, но на улице людно. Ляля присматривается и понимает почему: в такой ранний час видно только простолюдинов: наёмных рабочих, прачек, сенных работниц, мастеровых, торговцев с подноса и тому подобных. Всякий, кто может позволить себе тратить больше 2 франков в день, ещё спит.

В своей вуалетке Ляля Гавриловна инкогнито идёт вдоль домов: она вдовушка.

Она должна вроде бы взять коляску, но не берёт. Она как будто впервые ступает ногами по той части своей жизни, до какой прежде не докасалась. Я вдовушка, думает она, но по кому я вдовею? По прежней жизни?