Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 65 – Надежда Бугаёва

— Oui, fille?^[67]

— Madame, – Ляля говорила громким шёпотом, – Madame, Мсьё Развалов приехал в этом экипаже, но он… Прошу, Madame, будем говорить очень тихо. Мсьё Развалову нужен врач. Прошу, пусть соседи не узнают. Если Мсьё Никитин тут, только предупредите его.

Ляля Гавриловна глазами настороженно просила от Madame Conciergeтишины, и та, схватив шаль и второпях накинув, так и не решившись выйти за порог, изумлённо выглянула раз и, оставив дверь открытой, растерянно побежала за Никитиным.

Ляля Гавриловна кинулась обратно к экипажу: кучер наполовину залез внутрь и, перекинув руку сидящего себе через плечо, вытаскивал его на воздух. Ляля успела подхватить упавшую тальму и подлезла под левую руку Развалова. Она пыталась подстроиться под шаг кучера, пока они неловко, в тишине, нарушаемой только кряхтеньем, шорохом и шарканьем, дотащили Развалова к парадному.

Они были почти у самых дверей, как выскочил Никитин – он хотел было воскликнуть, но вовремя сам себе прикусил язык: настолько очевидными были слово «остерегись» в глазах Ляли и нарочитое молчание кучера, привыкшего с закрытым ртом обделывать делишки притона. Тот передал свою ношу Никитину и был таков.

Никитин подтащил Развалова к банкетке в прихожей, обернулся к Ляле:

— M-lle Lala, как это всё понимать?

Madame Concierge, заперев дверь, стояла позади. Лялю Гавриловну стесняло её присутствие. Наклонившись к Никитину поближе, она шепнула:

— Г-н Никитин, Михал Михалыч, отошлите хозяйку, ей не надо всё знать, прошу вас.

Никитин понял с полуслова – за что-то же любил его Развалов, не за это ли? Приобняв Madame, он сказал с фальшивым подобострастием:

— Madame Генриетт, милочка, идите спать, право же, не утомляйте себя так сильно. Этот парень просто пьян, не судите о нём строго, я сам отругаю его, если понадобится. Ну же, Madame Генриетт, будьте славной девочкой, моя красавица…

Польщённая Madame ушла, унося нежную, кокетливую улыбку на вмятинках и бугорках вялого лица.

Ляля Гавриловна коснулась рукава Никитина:

— Умоляю вас, Г-н Никитин, бегите за доктором. Всё после, а сейчас бегите, бога ради…

Никитин, хмурый, окинул их взглядом, надел шляпу и молча вышел.

Ляля Гавриловна осталась в прихожей одна. Горела лампа с красным абажуром. Ляля бросилась к Развалову – он полелужал на банкетке там, где его оставили.

— Илья Ефимыч, вы дома. Илья Ефимыч, проснитесь, проснитесь…

Но он не открыл глаз. Волнуясь, она села рядом, как в экипаже, чтобы его голова могла, как прежде, покоиться на её плече, и обняла его за плечи. Они сидели, как двое усталых, пригорюнившихся, чего-то ждущих путников. Как будто они ждали дилижанса до соседнего города, а пока, не спавшие ночь и голодные, опустили головы друг другу на плечо, как часто делают друзья, и вдвоём молча терпели неизбежные неудобства пути.

Такими их увидел Никитин, вбежавший обратно минут через 20.

С ним пришёл доктор Конфежу, стареющий господин, деликатный, робкий, мало в чём уверенный. Вдвоём с Никитиным они переправили Развалова в спальню.

Ляля Гавриловна минуту стояла со рваным взглядом, на что-то решаясь, затем поднялась за ними следом.

Они уже уложили Развалова на заправленную кровать, и Никитин снимал ему туфли.

— Хмельной не больной: проспится, – услышала Ляля его голос.