Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 45 – Надежда Бугаёва

— Кто там? Аникушин, ты? – окликнули изнутри.

— Это Эспран, – назвалась Ляля и вошла.

В руках она держала свёрток с вином и шоколадом: проситель не должен являться с пустыми руками, подсказали ей, иначе ему непременно откажут. Теперь же Ляле было стыдно за свёрток, напоминавший ей безобразную опухоль на подоле её тёмного платья. Она вошла с этим свёртком, как неизлечимо больной к врачу.

Сидящий за письменным столом не знал, зачем она пришла и в чём состояла её провинность. Ляля назвалась и ждала, когда сможет отдать свёрток и уйти. Стоя так посреди кабинета, она казалась себе скифской бабой – грузной, неповоротливой, сложившей неуклюжие руки под уродливо висящими треугольниками каменных грудей, только вот уродливо висящим у неё был свёрток.

В комнате находился ещё кто-то. Он стоял в углу и оказался у вошедшей Ляли Гавриловны за спиной. Он или нарезал хлеб для чая, или возился с чашками, потому что Ляля слышала звон и шуршание. Оба переговаривались, пока она мучилась по центру комнаты.

— … каков жених-то наш Аникушка – нашёл невесту с московским приданым и с московской хваткой… Ничего, пусть только на глаза мне явится: часть того приданого моя, если не вся половина… Так-с, что тут у нас? За незачтённую курсовую работу, барышня, в высших учебных заведениях полагается исключение-с или дисциплинарные работы, – наконец сообщил ей сидящий.

— Прошу вас, уважаемый, могу ли я рассчитывать на работы? Я очень прошу…

— Ну, если вы просите-с… Всегда можно и не исключать, так-то-с. Олег Георгич, так вот, а авансов моих мне всё равно не выдал, можешь себе представить? Так и сижу, брат! Они, значит, супружнички, на том берегу прохлаждаются, а я…

Он так молниеносно перешёл от разговора с ней к прерванной беседе с шуршащим в углу, что Ляля Гавриловна даже сразу не поняла, что обращаются уже не к ней. Она открыла было рот:

— Прошу вас…

— Да, да, барышня, вы просите вас не исключать… Ясно-с… Хорошо-с, так и быть, я внесу вас в нужный список. Не извольте беспокоиться, милостивая государыня, вы будете в списке-с…

Ляля поблагодарила, оставила свёрток лежать на стуле и вышла. Позже, по дороге домой, она думала: как же они узнают, что свёрток был от неё? И её имя – ведь они не записали его. Как тогда её внесут в список? Зачем же тогда… Этот день по праву остался в числе её самых унизительных дней.

В конце первого года учёбы их курсы неожиданно посетили русские поэты, с тем чтобы прочитать лекции по толстовской эстетике на единственном литературоведческом курсе Школы. В последние годы вышли Живой труп и Воскресение Толстого, и Ляля Гавриловна предполагала, что речь заведут о них. Она знала также, что Развалов жил в эти дни во Франции. Значит, он мог тоже..?

Но приехали только господа Бальмонт, Бах и Кончиковский. Никого заранее не предупреждали. Всем слушателям по литературоведению велели собраться в большой зале, и Бальмонт бойко и пылко выступил перед ними, славословя безмерную чуткость Толстова, его отцовство для русской литературы и ту вполне декадентскую броскость толстовских образов, чего великий старик даже сам за собой не замечал, а зря.

Бальмонт недавно, осенью, побывал у Толстого в Ялте, в надежде похвалы читал перед ним свой Аромат солнца, был пожурён, как нерадивый гимназист, за декадентство, причём Толстой, по разговорам, напутствовал ему бросить вздор и заняться наконец делом, – и теперь Бальмонт всем доказывал, что Толстой и сам тот ещё декадент.