Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
— Вы правы, Г-н профессор, вы открыли мне глаза! Вот почему теперь я по-новому вижу и дебет с кредитом. Ибо довольно бросить взгляд на само слово дебет, как ясно видно, на что оно похоже. На медицинскую дефиницию debilis[43], то есть дебил, это же очевидно! И всё становится ещё очевиднее, когда мы смотрим свежим взглядом на слово кредит – на что оно похоже? Ну конечно, на слово кретин! И какая глубокая связь сразу открывается между этими двумя! Прямой смысл, и ничто иное! Профессор открывает свой треугольный черепаший роток, будто намереваясь полакомиться листком капусты. Слушатели шепчутся, но открытого смеха пока нет. — А теперь взгляните на высчитывание дебета и кредита – как принято у маловеров высчитывать их? Не самообман ли это? Теперь, ища прямой смысл и отсеивая ложь, я вижу лишь один способ высчитывать! Взгляните сами: дебет и кредит… первый и второй – итого имеем два. А где ещё у нас число два? Брысков смотрит на неё круглыми ящеркиными глазами. Понимает ли он её? Многие, смеясь, предлагают свои ответы: на монете в два франка, и прочее, и прочее. — Так вот, господа и дамы: в Братьях Карамазовых Достоевского! Там два тома. Вот вам и число два! И посему, дабы избегнуть лжи и эпигонства[44], мы утверждаем: дебет и кредит можно постичь лишь сердцем, лишь через Бога и лишь через Братьев Карамазовых! Как-то: открыть первый том и выпавший нумер страницы записать в дебет, открыть второй том – и полученную страницу, соответственно, обозначить в кредит. Сей подход вернёт прямой смысл в счётную науку, дамы и господа курсисты, и отроет наши сердца для правды! … Лекция окончилась, все стали расходиться. У Ляли Гавриловны сильно билось сердце, невысказанное балансировало на губах, но без какого-то неведомого толчка не умело вербализоваться. Себя она презирала в ту минуту. Тогда Ляля Гавриловна пошла к секретарю в кабинет помощника директора, чтобы просить заменить Брыскова на другого либо перевести её на другой курс. Секретарь удивлённо оглядел её, как неимущую в парфюмерной лавке: — А что, собственно, вас не устраивает, милостивая государыня? Сложновато, что ли, идёт наука? — Нет, что вы… Но Г-н Брысков ведь совсем другую науку преподаёт, бухгалтерский сч… — Ну так и что-с, ежели счёт? Что ж, ему теперь и логику преподать нельзя? Вы ему, что ли, запретите, барышня? К вашему сведению, наши профессора пользуются полной свободой и преподают под свою ответственность. Вы устав Школы оспорить желаете, что ли? Секретарь раздражённо машет Ляле Гавриловне и обращается к сидящему за ширмой: — Вот, Степан Матвеич, какие курсистки нынче у вас, полюбуйтесь: подавайте им кого другого, слышали? Из-за ширмы слышится кряхтенье Брыскова и высовывается его скукоженная голова: — Да уж, как не слышать… позор-с… иначе не скажешь. Постыдились бы, девушка… дайте я на такую, как вы, хоть посмотрю… Кое-как Ляля Гавриловна выбралась из секретарского кабинета. Секретарь бросил её Брыскову, как листок, чтобы тот её сжевал. От бессильной ярости её даже подёргивало. Ежесекундно она вспоминала унижения и тогда опускала голову и бормотала: нет, нет… Курсисты в коридоре глядели на неё насмешливо. Тот день вплавился в память Ляли Гавриловны длинным хвостом метеора на ночном небе. Во-первых, современная логика разожгла в ней пламя возражений, пусть и невысказанных, а во-вторых, Ляля кое-что узнала о величине оных: вот уж хвост метеора. Только бы распалить его в полную силу! |