Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 106 – Надежда Бугаёва

Снова начала она бояться отхода ко сну, бесконечно оттягивая его. Снова тосковала и тяготилась собой, проснувшись. Только теперь это навалилось на неё с такой новой, несравненной силою, что Ляля Гавриловна была ею оглушена, смята и брошена куда-то в угол своего мирка. Поначалу она никак не могла привыкнуть к этому новому миру, в котором теперь существовала, и к властности решающих за неё сил.

Если прежде она искала сильных чувств, то теперь бежала их. При одном имени Илья, слышимом от людей, она теперь отпрыгивала в сторону. О, она должна была преодолеть тогда один жалкий метр чуждости между ними, там, в его кабинете, когда он сидел таким усталым в одиноком ореоле света… А позже пойти и навестить его, когда он болел, тогда, сразу по его возвращении в Пасси. Не писать ему глупое письмо со стихами, а навестить! Но она не пошла. Разве не изобличило это её безразличие? Как же горько теперь сожалела она об этом, снова и снова повторяя, что должна была сделать, но не сделала. Теперь Развалов был для неё потерян.

Та последняя встреча была их перигеем, а сейчас она с каждым мигом отлетала от него всё дальше и дальше. Летела прочь, в чёрный космос без воздуха, без бликов и без теней. Полёт этот пугал Лялю Гавриловну до дрожи. Живя дальше, она, как пустой камень, сама себя отдаляла от разваловского солнца.

Каждый новый день был её врагом: он переносил Лялю всё непоправимее дальше в черноту, в которой Развалову не было места. Да и не только ему: учёбе, профессии, признанию, о которых она мечтала с присущим ей тщеславием. Ляля задыхалась. Даже день такой безнадёжности был горше полыни, а ей грозили недели, месяцы, годы. Она так боялась этих месяцев и лет, что не могла есть, пить, спать, говорить, думать, работать, сочинять, как прежде. Днём сидела, делая вид, что читает; ночью лежала с открытыми глазами и плакала.

Как грешник, которому приоткрыли занавес и дали одним глазком увидеть муки ада, вернулся одеревеневшим от ужаса, так и Ляля Гавриловна одеревенела от ужаса перед грядущим одиночеством. Дни и ночи гирями были привешены к её ногам: она еле волокла их.

Сидеть в четырёх стенах было пыткой. Она часами гуляла одна, с мамой или дядей Борисом, однако и снаружи пространство душило её. Горизонт, деревья и облака казались коробкой, в которую была она всунута сложенной вчетверо. Удивительно, как она физически ощущала недостаток воздуха. Ляля пыталась дышать глубже, но тщетно: столь тесно было ей под небесами, что она тосковала и еле сдерживала набегающие слёзы в присутствии родных. Так проходило лето.

Той ночью в Пасси, повторяла она себе, Ляля Эспран умерла. В своих стихах она снова писала в мужском роде, а вместо имени подписывала – Non Nomen (Без Имени) или Essentia Labes (Жизнь и Падение, или Позор).

Буквицы второй подписи образовывали её инициалы – Э.Л., Эспран Ляля. То, что слова essentia и labes^[92] первыми слогами повторяли её имя, казалось ей знаком. Она смотрела в глаза фотографическому портрету на фронтисписе и просила: ответь, ответь же, мой бесценный, ведь ты – это я, как же мне быть?

Видеть себя в зеркало стало для неё невыносимо: Ляля Гавриловна не терпела зрелища своих лица и фигуры. Отвращение перед своим телом было столь свежо и резко, что поначалу ошеломило её. Она стала носить платье со свободным лифом, чтобы скрыть очертания груди, не снимала чепца, под которым не чесала и не расплетала коротенькой косы. Она говорила себе: смирись, что в твоём будущем не будет ни его, ни земной славы.