Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
— Ну же, гляди, Ляленька, – она тычет, тычет в меня своей блистающей карточкой, – гляди же, вот мы все, видишь? Ах, какая прелесть! Вот я, видишь? Какая карточка, мне просто не верится… Групповая фотография сделана перед домом Развалова. Ляля узнаёт его крыльцо и раздутого Никитина. Рядом с ними стоят в ряд не менее десяти девушек. Танюша показывает и называет Ляле Гавриловне каждую на снимке: — Вот я, я держу наши сборнички. Вот Женечка – Боже, Ляленька, ты только видишь её шляпку? Это она специально для господ поэтов надела, поверь мне… А какую она карточку подарила Илье Ефимычу – мы чуть не умерли! Ляленька, она на ней дриада, ты слышишь? Дриада! Я глазам своим не поверила… Гляди, как она держит его под руку: это же неприлично, ты не находишь? А он только улыбался. Такой галантный, Боже! Он уже сидел на чемоданах, знаешь, но ради нас задержался, и почитал нам, и спрашивал нас о наших литературных вкусах, и похвалил… как это он сказал?.. И похвалил нашу живость и… и лиризм, что ли. И Женечкину шляпку, конечно! О-о-ох, и она его сразу – хвать под локоток. А та, другая, – вот она – хвать под другой, так нас фотограф и снял-с. Погляди, погляди, какая дама! Она была у них дома, когда мы пришли. Это Несретинская – она танцует на пальцах, как и Родникова… Ляленька, ты будешь смеяться, но она совсем девочка, моложе нас с тобой… У дамы на фотокарточке белая шея и белые плечи – лебединым облаком они восходят к жемчужинке головы и оттеняются снизу тёмным корсажем. Просто удивительно, насколько может быть эффектна одна лишь форма женщины, её геометрические очертания и композиция членов тела. Если даже они выпустят её бегать по сцене, как петуха без головы, думает Ляля, то всё равно это будет очень, очень красиво… Ляля Гавриловна почему-то не разглядывает Развалова. Едва удостоверившись, что он здоров и весел, она отстраняет карточку: высокий, в легкомысленном кепи и парусиновом пиджачке, он вот-вот улыбнётся в центре портрета, подпираемый с двух сторон самоуверенно-красивыми женщинами и ещё десятью курсистками в лёгких платьях. … Уже в начале июня, когда Ляля Гавриловна достаточно поправилась, она узнала, что из-за незачтённой работы и отсутствия по болезни её отчислили с курсов. В письме дяде Борису, написанном из больницы, она ничего не уточняла о своей руке, сказала только, что расшиблась при падении и не может посещать лекции. Дядя Борис выслал ей денег на поезд. Сам он приехать, разумеется, не мог. На квартирах в её кровати уже кто-то спал. Лялины вещи стояли в углу за постелью Танюши. Ляле даже не пришлось идти в Школу: листок с уведомлением об отчислении спешно передали Танюше. — Шершеневская так огорчилась, когда ты… Она же всего на минутку вышла за чаем, когда ты облокотилась… и… Она тоже хотела тебя навестить, но тебя нельзя было тревожить. Знаешь, к тебе же вообще никого не пустили, кроме меня: я как бы твоя сестра во Христе, я тебя утешала, мне можно. Кстати, Шершеневская уехала с мужем. Он её вроде бы забрал в Германию. Муж! Никто и не знал. Ну, со мной-то она и не зналась особо… На другой день спрашивали какие-то в коридоре после лекции: кто из вас будет Шершеневская? А её уж и нет-с. Танюша помогла Ляле Гавриловне собрать остатки вещей. — Помнишь убийство? Так убийцу нашли, представляешь, Ляленька? Оказывается, это был какой-то кучер. Француз! Выяснилось, что он наших русских поэтов обокрал, убил, избил, а потом его же подельщики с ним самим и расправились. Зарезали его же ножом, которым он людей убивал! |