Книга Золото и сталь, страница 154 – Елена Ермолович

Бюрен знал, что следует их сейчас отпустить, отослать, и скорее, пока муттер не явилась, и спросил только:

— Точно – тофана была, Алексис?

— Ваша высокографская милость, – протянул шарманкой Аксёль, – несомненно. Волосы выпадали, зубы, кожа сохла и чёрная стала, как при холере. Но то не холера – от тофаны запах ещё такой… – Аксёль попытался жестом изобразить, но, конечно же, ему не удалось.

— Ступай, спасибо, – отмахнулся Бюрен. – Плаццен, рассчитайся.

Он ещё не верил. Хотя Аксёль же отчетливо сказал: «Отмучился». Но они говорили вчера – в это особенно трудно было поверить, именно оттого, что они говорили вчера, и Анисим Семёныч снова решился быть с ним на «ты».

На другое утро Бюрен отменил «парадную постель», и секретарь развернул подхалимов с порога. Бюрен выгнал камердинера и оделся сам – так выходило быстрее. Сам расчесал перед зеркалом волосы, уже не вороные, уже «перец и соль», как шерсть у шнауцера, но так смотрелось даже лучше, к его чёрным зеркальным глазам. Проклятая красота… Он давно видел в зеркале не себя, а всего лишь растущий в цене актив, ценную вещь – проданную и перепроданную. Самим собою он бывал лишь тогда, в туманных кабинетах Кузьмы Опельянца, в душных подушках мёртвого арестованного дома, и вот теперь всё это тоже навсегда заканчивалось, обрывалось, запиралось на ключ – и оставалась одна кукла в зеркале, нарядная, в локонах, с красивыми далеко расставленными глазами.

Бюрен ушёл в кабинет, вызвал Аврашку и принялся диктовать ему письмо для вдовы Масловой – о пенсии, об училище для детей, о бесконечных соболезнованиях. Бюрен будто бы и с ним говорил, с Анисимом Семёнычем, и это хоть чуть-чуть его утешало. Он ещё не верил до конца – что потерял. Их обоих, и Фосфор, и Веспер, и купидо, и рацио, и одного, и второго.

Чёрная карета перемещается без шума, она стремительна, беззвучна и оттого и особенно страшна. Бюрен не услыхал, как она подъехала, но уловил внизу, в коридорах, ритмический рисунок шагов – его шагов. Он всегда слышал именно его шаги издали, из соседних залов – так охотник слышит в лесу отдалённый олений скок.

Вот он взлетает по лестнице, проходит анфиладу, замирает на мгновение перед зеркалом – дурак! – и вот он уже в антикаморе, уже на пороге.

— Я арестован, Эрик?

Чёрные волосы змеями по плечам, чёрная шляпа под мышкой, горькие складки у губ – совсем как брат его, покойник Гасси. Вот так приезжал он – и хозяйка бросалась ему на шею…

— Нет, ни ты, ни Наталья Фёдоровна – вы не будете арестованы. – Бюрен откинулся в кресле и жестом отпустил, удалил секретаря. – Ни обер-гофмаршал, ни обер-гофмейстерина – не подлежат уголовному преследованию. Я вызвал тебя не за этим. Но я опоздал, и ты опоздал, то дело кончено, так что ты свободен, Рене. Можешь отправляться домой. Я прикажу моим мальчикам отвезти тебя. Прости, что побеспокоил.

Рене бросил на подоконник плащ, шляпу и уселся в кресло, сперва закинув ногу на ногу, а потом – подобрав под себя одну ногу, как ребёнок. Бюрен следил, как он устраивается – словно вьёт гнездо.

— Ты стал похож на него, – Рене кивнул на что-то за его спиной, и Бюрен оглянулся. Там висел портрет, работы Луи Каравака. Они прежде потешались над этим портретом, хотя Бюрену портрет нравился, он считал, что этот портрет писан навырост – с таким напыщенным, важным лицом и с такими щеками. Как жаба на стерне… Когда портрет писался, подобных щёк еще не было, и высокомерную надменность художник прибавил из головы, выходит, сглазил, накаркал.