Книга Золото и сталь, страница 153 – Елена Ермолович

— Уже трое, – вдруг улыбнулся Маслов, прежней лукавой улыбкой, но – не разжимая губ, – а ты и не знал.

— Я пришлю к тебе лекаря, ещё одного, тюремного, из крепости, – быстро заговорил Бюрен, порывисто обнимая друга, заворачивая в пушистую белую шубу – согреть, защитить. – Ты только не умирай, погоди. Я отправлю гонца в Дерпт, к засранцу Лёвольде – и он перешлет нам противоядие, я знаю, у него есть. Должно быть. Или он сам привезет. – Бюрен вспомнил чёрные шрамы на руке у Рене – конечно, у того есть нужное противоядие. И ему придется вернуться и исправить – то, что он натворил.

— Ты езжай домой, в моей карете. – Бюрен сам встал и Маслова поднял с собою, обнимая за плечи. – Через час будет лекарь. И завтра к вечеру – будет противоядие. Только дождись, не умирай.

Бюрен сам довёл его до кареты, усадил, укутав в собственную белую шубу – из семи, нет, из десяти волков, – и взбежал по ступеням, не дожидаясь, как карета отъедет.

В антикаморе ждали его братья Плаццены, Александер и Вольдемар, два одинаковых кудрявых циркуля. Бюрен коротко и толково отдал распоряжения – доставить из крепости на Заячьем острове ката-лекаря Аксёля, сразу в дом Масловых. И привезти из Дерпта Рене Лёвенвольда – как можно скорее, в посольской скорой карете. Нет, в чёрной карете – она быстрее бежит. Пока – всё. Бюрен выдохнул, братья откланялись и убежали.

И только потом он вошёл в свои комнаты – смежные, как всегда, с императорскими.

Бинна сидела в кресле, напротив окна, и вязала. На стене за её спиной висели две бесценные тарелки, работы итальянца Палисси.

— Что с тобою? – спросила Бинна, не глядя на него, не поднимая глаз от вязания.

— Почти ничего.

Бюрен зашёл за спинку её кресла, снял со стены тарелку со свернувшейся спящей змеёй – и ударил об пол.

А потом и вторую, со змеёй, плывущей в нечистых водах, среди расплетённых трав.

Бюрен сперва привычно взбесился, когда их увидел. Безнаказанность приучила его не стесняться, не сдерживать эмоций, взрываться – и только потом уж думать. И когда в десять пополуночи, в манеже, он увидел Плаццена и этого, ката-лекаря из крепости, Аксёля – он взбесился, конечно. Аксёлю не давали знать, кто его хозяин, он видел «его милость», «нашего друга» в чёрной «бауте», и тут – ап! – и скотина Плаццен привёл его почти в дом, где «его милость» без маски, открыт, как на ладони.

А потом он понял, почему они вдруг заявились – вот так.

Прерывисто выдохнул, спешился, отдал коня слуге.

— Ну же! – спросил он Аксёля, не дожидаясь всех его раболепных приветствий. Впрочем, Аксёль этот, видать, и раньше догадывался – он не сел в опилки и не принялся заикаться, поглядел в глаза «его милости» с сочувствием и с симпатией и только и сказал:

— Отмучился.

— Что? – не понял Бюрен. – Что ты несешь? Тофана – это же месяц, не меньше, было же время…

— Ваше высокографское сиятельство, – отчётливо выговорил кат Аксёль, – то для здоровых. А коли отравленный сердчишком слаб, то и недели бывает довольно. А господин прокурор уж год, почитай, сердчишком-то маялся, коллега Лесток его не раз навещал.

— Жано Лесток – коллега – тебе? Кату?

— Я, когда не в крепости, а в городе – я зубодёр и абортмахер, я в городе практику имею, – со скромной гордостью пояснил Аксёль и прибавил поспешно: – ваша высокая высокографская милость.