Книга Золото и сталь, страница 101 – Елена Ермолович

— Шетарди всегда был, мягко говоря, неумён. Сравнить болонку Линара – и конквистадора Волынского…

— И, наверное, он всё врет про Линара, – предполагает Плаццен ложно-невинно.

— А знаешь, нет, не врёт. Я хотел было, чтобы Линар подменял меня иногда. Именно так, как пишет посол – на галантном поле. Граф держал передо мною экзамен, в задних комнатах манежа – и постыдно его провалил. Он был отставлен, я бросил мечтать о преемнике, а Линар принялся понтировать с маленькой принцессой – далее ты знаешь, и все знают. Конфуз, скандал, позор. А Шетарди – дурак.

Плаццен делается красен при упоминании о несчастном экзамене. Кусает губу, рвёт манжет… Для него, ледышки, именно это – отчего-то больно.

— Я пошутил, Волли. Никакого экзамена не было и быть не могло – я слишком дорожу своим выгодным местом. Что ты принёс мне из крепости? От бывшего моего клиента…

— Князь Волынский просит передать, – Волли делает паузу и потом продолжает, явно цитируя: – «Как русские говорят – «чёрт-чёрт, поиграй да и отдай». Пора прекратить этот балаган, мой превосходный патрон. Вы знаете, что, окажись я на эшафоте – мне хватит пороху выкрикнуть вашу грязную тайну и с эшафота. Мене, текел, фарес. Балтазар – так ведь звали ту вашу лошадь?» – И Волли спрашивает, склоняясь: – Папа, эта тарабарщина что-нибудь значит или он свихнулся от пыток? Папа, что с вами?

Что с вами? Да всё…

— Балтазар… Поистине – мене, текел, фарес. Всё кончено, отсчитано и измерено – и нет мне спасения…

— Папа, вы иногда совсем как ребёнок. То дразнитесь, то рыдаете… Это лёгкая загадка, поверьте – и отгадка у вас в руках. Приговор написан, так что ж – впишите в него ещё один пункт. – Плаццен бережно, батистовым нежным платком стирает с глаз его трусливо бегущие слезы, и мир проступает как бы заново, но всё ещё – как в тумане.

— Какой же пункт, Волли?

Плаццен снимает с каминной полки одну из Бинниных ароматниц. Фарфоровую собачку, в истерическом лае припавшую на передние лапы. У собачки старательно вылеплены острые фарфоровые клычки и из пасти свешивается раскрашенный розовый язычок – он смешно болтается, на какой-то внутренней петельке, когда собачка – трясёт головой. Волли пальцем качает собачкину голову, влево-вправо, любуясь забавной игрушкой. И потом отламывает розовый блестящий язычок:

— Вот, папа. И потом только – вот.

И только потом – отламывает и голову.

— Гляньте, папа, как ход позади гобеленов интересно проходит, от нас и к царице идёт, и напрямик к Лёвольде, – удивлялся разведчик Плаццен. – Вот почему? Вот кто тут прежде жил? Такой загадочный?

— Прежде здесь жил прекрасный Франц Лефорт, любимейший из амантов покойного императора Петра Алексеевича, – поведал ему «папа» Бюрен, – конечно, большого Петра амант, не мальчишки. По нему и дворец зовется – Лефортовский.

— А-а, содомит, – протянул Плаццен и тут же осёкся, быстро взглянул на хозяина – наверное, что-то вспомнил. Потом прибавил задумчиво: – Вот я ставлю везде ребят – и вы всегда всё знаете. И маршал Мюних ставит, и прокурор Ягужинский. Кое-кто из моих уже на три фронта трудится – докладывают и вашей милости, и тем двум. Вам-то, конечно, всё докладывают, а тем двум – объедочки… Я всегда знаю, где чьи стоят, за какими шпалерами… И только от вице-канцлера Остермана никогда за шпалерами – никого. А он знает-то поболее, и чем вы, и чем те другие двое…