Книга Ртуть и золото, страница 84 – Елена Ермолович

Остерман жестом задержал на пороге дворецкого с его шандалом, и подошел, и смотрел на спящего Рене – как на картину, в свете пока еще единственной свечи. Этот его карнавальный русалочий наряд, и камни в волосах, и пудра, и ресницы – как получается их наклеивать, такие длинные? Драгоценная марионетка…

Рене Левенвольд был у вице-канцлера давним, лучшим шпионом, был – глаза его и уши при дворе, и сам Остерман помогал Рене – подняться после очередного падения, закрыться от неизбежного удара. Никто и никогда не знал наверняка, кто из них и чья креатура. Они были – пупхен и пуппенмейстер, и Рене блистательно отыгрывал на придворной сцене комбинации, выстроенные вице-канцлером в пыли его кабинета. Он – жил, Остерман – сочинял для него жизнь, и порой осязал дрожание нитей, протянутых от собственных пальцев – к нему, как трепещут они, и как рвутся – порою. Рене был его тенью, но затмевающей блеском собственного скромного хозяина.

Будь драконом, а Рене и есть он – твой дракон, ты сам…

Герцог де Лириа – забавное, говорящее имя у этого дипломата – писал однажды об Остермане и дружбе его с братьями Левенвольде: «Дружит с обоими, любит – одного». Любит – одного… Любит – марионетку, проживающую за него, и ради него – его собственную непрожитую, волшебную, увлекательную и пьянящую жизнь. Любит в нем – несбывшегося себя…

Остерман отобрал у дворецкого подсвечник, поставил на комод – самоцветные отсветы пробежали по зеленой тафте, заиграли искрами шпильки, засветилась зеленоватым золотом пудра, дрогнули ресницы, столь неестественно длинные.

— Доброе утро, Рене.

— Разве утро? – он сел на кушетке. Парик его растрепался, и смялся кафтан морского бога – таким же кот вылезает из-под дивана, столь же несуразный и словно бы придавленный.

— Нет, Рене, еще ночь, не пугайся. – Остерман уселся в кресло-качалку и оттолкнулся от пола, начиная движение. Так же лодочник отталкивается от берега – и плывет. – Как прошел маскарад?

— К черту маскарад, – Рене машинально расправил локоны, и стая зеленоватых светляков взвилась над его головой. – С этой ночи у меня – козырная карта. Черной масти… Тесть мой в руках у меня, Барбар отныне – тоже, осталось разве что убедить муттер.

— Разве что? – Остерман прищурился. – Не это ли – главное? В твоей игре банкир именно муттер, вовсе не твой несчастный тесть.

— Ты прав… – Забавно было смотреть, как он печалится – даже золото меркнет. Иногда нарочно стоило его расстроить – чтобы увидеть эту сказочную меланхолию.

— Прости, но сегодня я сыграл твою партию за тебя, – со сдержанным торжеством промолвил Остерман. – И выговорил у муттер твою свободу. Муттер позволяет тебе расторгнуть помолвку – если ты, конечно, сторгуешься с князем и сделаешь все красиво. Дашь Черкасским сохранить лицо – и немножечко пнуть тебя, в утешение.

— Хайни! – А ведь эти фальшивые ресницы, они делают его глаза – раскосыми, как у тех, что говорят на языке мандарин. – Ты лучший мой друг… Что ты сказал ей, как ты ее заставил?

— Одно слово, Рене, только одно – слово, купившее твою свободу. – Остерману нравилось играть с ним, кошке с мышью. Что здесь поделаешь – его марионетка, золотой пупхен, которым и следует, и единственно возможно – играть.

Но он не спросил – какое слово? – только глядел, обведенными зеленью глазами, искусственно задранными – к вискам. И Остерман продолжил сам, так и не дождавшись вопроса: