Книга Ртуть и золото, страница 59 – Елена Ермолович

— Глупо сейчас говорить – «я тебя предупреждал». Но ведь предупреждал же – что твой ландрат злодей и убийца. Нет, ты поддался обаянию власти… Теперь отмокай. И не бойся – завтра он уже забудет о тебе, если ты сам не станешь лезть к нему на глаза. Он, верно, уже тебя позабыл – его голова так высоко в облаках, что сверху маленьких нас ему и не видно.

Когда дядюшка удалился, Петер подлил из кувшина в сидячую ванну еще горяченького и любопытно вопросил:

— А ты, Яси, и в самом деле отравил своего де Лиона?

— Конечно же, нет! – воскликнул Яков, уклоняясь от льющегося в ванну горячего потока мыльной воды. – Сам посуди, стал бы я рубить под собою сук, на котором сижу? Патрону моему подсыпали тофаны – это яд без вкуса и без запаха, как вода. Де Лион умер, и дипломаты пустили сплетню, что я виновник и что я сам – господин Тофана. В посольствах сидят еще большие сплетницы, нежели в монастырских пансионах. Еще прежде они выдумали нашу с де Лионом подозрительную связь и шипели о ней у нас за спиной, как змеи. И то, и другое – ложь, но от этой лжи еще тяжелее отмыться, чем от моего новоприобретенного запаха.

— А ты и в самом деле господин Тофана? – не отставал Петер.

— Нет, Петечка, я не Тофана. Я не умею ее делать, и мало кто умеет. Меня прозвали так послы, из своего презлобства, но увы – я умею разве что смешивать рвотные эликсиры и шпионские зелья на эфедре.

— А говорят, что оба наших Левенвольда – как раз и то самое, у них и прозвище было в Петербурге – господа Тофана, – мечтательно проговорил Петруша. – У них и перстни такие, одинаковые, с розоватым хамелеоном – совсем как должны быть у отравителей…

— Готов спорить – брешут, – оборвал его Яков почти сердито. – Готов спорить, под розовым камнем вульгарный мышьяк. Сами о себе сочиняют, а ты веришь. Левенвольды – они ведь тоже дипломаты, а значит, брехуны и вруши. Все их яды и опасные связи – на львиную долю выдумка, для дилетантов вроде тебя.

— А Корф носит черный камень… – продолжал Петер.

— Петечка, хоть зеленый, да хоть из мочевого пузыря – нет в Москве тофаны, поверь мне и смирись. Кстати, о мочевом пузыре: ты завтра поутру ассистируешь дядюшке? Или удалось отвертеться?

— Увы, – Петер поддернул рукава халата и уселся возле ванны на табурет. Весь вид его изображал скорбь. – Если ты меня не заменишь – завтра я на операции, увы. Мне уже жаль того беднягу, что попадет к нам на стол.

— Нет, Петечка, – покачал головой Яков, – после моего сегодняшнего анабазиса назавтра я вряд ли удержу в руках инструмент. Так что придется тебе расправляться с несчастным мочевым пузырем – самому.

Яков проснулся, когда дядя и Петер уже отбыли в госпиталь. Суровая фройляйн Арбуэ принесла к нему в комнату сложенную стопочкой одежду. В глазах фройляйн читались недоумение и осуждение – вчерашнее явление Якова в монашеской рясе и в непонятного происхождения сандалетах привело девицу Арбуэ в горячий праведный гнев. Молодой человек уходил из дома в лучшем кафтане, в кроатском галстухе, в туфлях с пряжками – и каков вернулся…

— Тати, фройляйн, – только и сказал экономке Яков, но, кажется, фройляйн так и не поверила ему до конца.

Яков успел одеться и умыться и собрался уже идти завтракать, когда в комнату явился лакей с объявлением:

— К вам герр Пауль Гросс, ожидают в гостиной.