Книга Ртуть и золото, страница 53 – Елена Ермолович

— Обещал же, что разыщу тебя, – Трисмегист прислонил палку к дереву и с любопытством глядел на спасенного им доктора, буквально обтекающего фекалиями. – А тут иду мимо, гляжу – тебя несут. У графа частенько кого-то несут, невезучих – сюда, везучих – на конюшню, – русская речь у Трисмегиста выходила такою же, как и немецкая, – взволнованный мелкий трескучий горох. – А тут – ты. Нечаянная радость…

Яков поднялся на ноги, снял с себя кафтан и бросил обратно в яму – все равно кафтан пропал. Предстояло еще добираться до дома – у всех на виду, и в таком виде…

— А где лакеи, что меня топили? – спросил он.

— Я им шепнул кой-чего – они пулей к дому прыснули, – Ивашка заговорщически подмигнул. – Пойдем со мной, отмоешься, – милосердно пригласил Трисмегист. – Я живу неподалеку, мы с тобою огородами быстренько доскачем. А то хватится тебя дракон-то, решит проверить, потонул али нет…

— Кто – дракон? – спросил Яков, отплевываясь.

— Да граф этот, что тебя притопил. Идем живее, шевели булками…

В дом Трисмегист провел гостя задворками.

— Перед-то у нас опечатан, – разъяснил он, не смущаясь. Видать, это и был тот самый дрыкинский выморочный дом, о котором поминал де Тремуй. На заднем дворе доктор Ван Геделе сбросил с себя все до нитки, и лишь тогда Ивашка проводил его в баню. Пока Яков отмывался, вычищая из ушей и ноздрей отходы жизнедеятельности графской дворни, хозяин принес ему сложенную стопочкой монашескую рясу и видавшие виды подштанники:

— Не обессудь, что сами носим – то и тебе…

— Как же полицмейстер тебя не гонит? – спросил Яков, промывая в четвертый раз свои длинные волосы. – Этот дом опечатан, он в казну определен, в нем же нельзя вот так жить.

— Можно, – отмахнулся веселящийся Трисмегист, – если знаешь хорошенько вице-канцлера Остермана. Перед этим господином полицмейстер делает красивую стойку, что твоя борзая.

Яков прежде слышал про Остермана – про самого умного человека при русском дворе, и про самого болезненного. Дядюшка, правда, считал вице-канцлера гениальным симулянтом, выдумывающим себе недуги, притом с огоньком и фантазией – ни в одном медицинском справочнике не было подобных болезней. Остерман недолюбливал ездить в присутствие и сочинял для себя диагнозы – и сухотку внутреннего уха, и глазные килы, и бог знает что еще.

— Ты служишь вице-канцлеру? – спросил Яков, поражаясь карьерному взлету боевого монаха.

— И да и нет, – туманно отвечал Трисмегист, – кое-где пересекаюсь, и вице-канцлер хранит меня до поры до времени, как драгоценный талисман. Это он так говорит – он любит цветисто выражаться.

— Ты вытащил меня из ямы и отмываешь – для него? – догадался вдруг Яков.

— Я как увидел, что ты в дерьмо летишь, – решил, что ты дурак, – Трисмегист подал гостю очередную лохань с подогретой водой. – А ты дурак – не совсем. Простец, да не полный. Нет, я тебя отмываю не для господина Остермана. Ему ты не нужен. Но кое-кто, не менее почтенный, желал бы ангажировать тебя на очередной танец.

Яков вытерся, отжал волосы – кожа так и хранила аромат нечистот, легкий, но явственный. Как же будет смеяться над ним Петер…

— Что ж, спляшем, раз приглашают, – сказал он, набрасывая на себя монашескую рясу.

Когда Трисмегист открыл потайную дверку в дрыкинском подполье и повел Якова за собою подземным ходом, – тот почти не удивился. Ведь Трисмегист, Меркурий – он и есть проводник из мира в мир, из мира верхнего – в мир подземный. След в след ступал доктор за своим провожатым, за дрожащим огоньком одинокой свечи – по каменным, опутанным паутиной коридорам, то спускавшимся лесенкой вниз, то делавшим резкий неожиданный поворот. Длинная ряса путалась в ногах, приходилось придерживать ее, как подол дамского платья.