Книга Ртуть и золото, страница 48 – Елена Ермолович

— Рене Левенвольд? – догадался внезапно Яков. – Церемониймейстер? Он же обер-гофмаршал, курирует все придворные постановки.

— А кто же еще, – пожал плечами инженер. – Ему из Дрездена одна из его прежних обоже – они везде у него – передала с оказией гендельские ноты, – и вот, изображаем уже третью неделю пародию то ли на Версаль, то ли на оперу Августа Сильного…

Вернулся Петер, с чернильницей и пером, и принялся вдохновенно чертить на листе на обороте гравюры – схему шлейки.

— Нет! – всплеснул руками Гросс. – Это редкая гравюра, мне за нее голову снимут! Возьмите другой лист…

— Поздно, – констатировал Петер, – я уже закончил. Могу подписаться под рисунком – как на рецепте.

— Не стоит, – убитым голосом отвечал инженер. – Сколько я должен вам за консультацию, доктор?

Лицо его разом сделалось мышиным, серым и скучным, и Петер спросил с жалостью:

— Неужели ваш начальник столь суров, что прибьет вас за этот лист бумаги?

— Он не дерется, – с вялой улыбкой отозвался Гросс, – но лучше бы дрался. Оплеуха предпочтительнее – всех тех обидных определений и сравнений, что теперь меня ожидают.

— Я сделаю вам скидку за порчу гравюры, – попытался смягчить его горе Петер. – И возьму с вас двадцать копеек вместо сорока. И, если понадобится, готов ответить перед вашим начальством за то, что разрисовал листок.

— Не нужно. Вам потом еще жить и жить – с теми эпитетами, которыми вас наградят. А я и так уже знаю, что я рыжая безмозглая прокислая арестантская запеканка.

— Так зовет вас ваш патрон? – рассмеялся Яков.

— Так меня назвали, когда я предупредил, что задник у сцены станет заваливаться при попытке «сделать, как в Версале» – и он завалился, и почти на самого обер-гофмаршала. В Измайлове не сделаешь как в Версале, просто оттого, что Измайлово – оно совсем не Версаль.

Яков вспомнил Измайлово, вспомнил Версаль, который он тоже видел, сопоставил и понял, что нет, Измайлово ну никак не Версаль. Инженер рассчитался и укатил с испорченной гравюрой навстречу порции унижений, Петер – отправился на службу в госпиталь, а Яков – полетел к вершине своей карьеры.

Дом великолепного светского льва и окружали призрачно-белые мраморные львы, на ограде, и на лестнице, и возле каретного разворота. Смотрели на визитеров пустыми выпуклыми глазами. Якову запомнились их собачьи тела и человеческие носы – явно скульптор не то что не видел живого льва, даже нетвердо его себе представлял.

Якову совсем не пришлось томиться в приемной – будущий патрон уже ждал доктора в своем кабинете. Римский стиль декора, тревожные изумруд и киноварь – таково было убранство графских покоев. Сдержанная роскошь, холодный шик. Дорический ордер, гобелены, оленьи головы, картины Каравака…

— Я слышал, что измайловский пациент твой поправляется, – вместо приветствия произнес ландрат голосом глубоким и гулким, словно колодезное эхо. Таким голосом хорошо орать команды на плацу перед полком. – Твой дядя не зря нахваливал твои таланты.

Граф Левенвольд-первый, или старший, сидел в кресле в длинном халате, затканном драконами и чудовищами, и в серебристых персидских туфлях. Аспидные кудри его, поутру пока еще не напудренные, змеино вились по плечам, и темный шрам отсвечивал перламутром – совсем как у той, Трисмегистовой черной иконы. Яков шагнул навстречу – будущей своей судьбе, своей удаче, и склонился низко, и припал губами к белой теплой руке, пахнущей чуть-чуть пеплом, чуть-чуть чернилами и слабым, горьким, пропащим жасмином.