Онлайн книга «Ртуть и золото»
|
— Какую обувь изволите носить? – спрашивал профессор, ощупывая костистыми пальцами слоновьи княжеские конечности. Яков смиренно стоял при этом чуть поодаль, держал докторский саквояж и делал лицо глупое и значительное. — Дома в валенцах фигуряю, а на службу – тут, как положено, ботфорты, – с важностью поведал толстый одышливый князь, косясь неодобрительно на Якова. — Обувь следует выбирать посвободнее, – посоветовал мягко профессор. – Видите, у вашей светлости мозоли от узких ботфорт. — Вы это гофмаршалу скажите, профессоре, – прокряхтел сердито пациент. – Даром что птимэтр сей почти уж мой родственник – это чистый цербер. Цвета блюдет и фасоны – в черном ни-ни, в свободном ни-ни, все только в узком, и чтобы с золотишкой… Стольких от двора отправил переодеваться – то галстух ему нехорош, то чулки не того фасону. Как говорится, не трогай говно – оно и не пахнет, как ездил в тех, испанских, так и продолжу ездить, лучше мозоли, чем этот золоченый почечуй, зятек мой будущий… А что за малый с вами, профессоре, – сынишка? — Племянник, Яков Ван Геделе, – представил родственника доктор Бидлоу и не поскупился на рекламу: – Автор того самого стойкого зубного лака, что так понравился вашей светлости. Помощник мой в госпитале, хирург, зубы рвет – как сам Асклепий. И акушер отменный… От последних слов князь аж передернулся и отнял распухшую ногу из профессорских рук: — Акушер нам не надобен, для дворни у нас повитуха имеется, а самим нам незачем. Княгиня стара, а Барбаренька девица – не надо нам акушера. «Не надо так не надо, – подумал про себя Яков. – Никто и не навязывался. Выходит, ее и в самом деле дома зовут Барбаренькой, я-то решил, что Тремуй так шутит». Князь поспешно рассчитался с доктором за визит, надел свои валенки и уковылял в кабинет, как-то странно и кособоко склоняясь вправо. Дядя и племянник переглянулись, пожали плечами и пошли по коридорам к своей карете. Пока они ждали во дворе карету, а кучер, заболтавшийся в людской с княжеской дворней, неспешно заводил экипаж на каретный разворот – с прогулки примчалась знаменитая Барбаренька Черкасская, та самая, что так полюбила зубной лак. Барбаренька сидела на вороном коне, как медуза, – маленькая, но очень широкая, в пурпурной амазонке и татарских сапожках с острыми носами. На лицо княжна была – вылитый папаша, такая же щекастая и носатая. Сопровождал Барбареньку арап-казачок на буланом коньке, черный, аж лиловый, мальчишка в шитой серебром ливрее. На бархатно-черном лице его голубоватой белизною отсвечивали белки глаз, и при улыбке обнажались острые ровные зубы. Из-под шляпы у юного шталмейстера выглядывал, бия по спине, хвост из множества жестких негритянских косичек. Яков засмотрелся на заморское чудо, и дядюшка за рукав потянул его за собой в подъехавшую карету: — Это неприлично, Яси, – так таращиться. Между прочим, сей фрукт экзотический – подарок княжне от добрейшего графа Остермана… Яков и из окна отъезжающей кареты следил, свернув шею, как чудо-казачок помогает княжне сойти с лошади, и медуза Барбаренька с размаху обрушивается с лошадиной высоты в его черные руки. — Барбаренька девица – не надо нам акушера, – вполголоса пробормотал Яков, цитируя князя, и дядюшка тут же воскликнул: — Ты тоже увидел! Вот ведь молодец! Ты и в самом деле отличный акушер, ты не зря себя хвалишь. |