Онлайн книга «Ртуть и золото»
|
С небес неспешно спускались качели, увитые цветами, и теплое меццо-сопрано взошло, как солнце, перекрывая мучительную флейту. Задула ветром машина, взметнув золотые блестки и шелковое платье певицы – и увы, увы, это и было фиаско… Все кавалеры мгновенно оживились и внимательно глядели: что там видно снизу, под короткой юбочкой примы? Есть панталоны или же нет? Близорукий фон Бюрен даже кончиками пальцев потянул глаза к вискам – чтоб лучше видеть, а брат его, майор Густав, привстал на заднем ряду: у себя на Митаве и не ведал он о подобных зрелищах. Певица чуть раскачивала качели, и юбочка взлетала, колыхаясь – как обещание несбыточного. Где там было им вслушиваться – в арию, в голос, в фиоритуры… «Это даже хуже, чем конь», – подумал Яков, предчувствуя дурное. И не ошибся. Царица отняла от глаз платок, больно шлепнула любопытного Бюрена сложенным веером с одновременным беззвучным, но злобным: — Schlampe! – Яков прочел по губам эти ее слова. Гофмаршал со своего места в отчаянии делал знаки Ла Брюсу, и на сцену, огибая застывших Поппею и Аницетуса, лавиной высыпались спасительные карлики – но было уж поздно. Царица встала с места – алым негодующим столбом, – и замерли скрипки, и замолчала прима, и вмерзли в сцену несостоявшиеся веселые лацци. Начался великий исход – злая государыня, Бюрены с поджатыми хвостами, равнодушный старший Левенвольд, злобный и растерянный младший, розовая веселая цесаревна, наследница с болонкой, Черкасские в шелухе орехов, посол де Лириа, уже сочиняющий в своей голове злорадное донесение католическому государю… И так далее, и так далее – пока зал вовсе не опустел. Ла Брюс, бледный, аж серый, бессильно присел на край сцены, обнял острые колени – ненужная флейта валялась рядом – и провозгласил трагически: — Завтра же уеду! К чертовой матери, во Флоренцию! Нет, сегодня! Прочь отсюда… Ветряная машина все дула, гоняя по полу среди изогнутых золоченых ножек – ореховую шелуху, бумажные обертки, потерянный белый платок… Прах на ветру – прах от всего, что не вышло, провалилось. Актеры стояли неподвижно на сцене, хор оцепенел, непосредственные карлики уселись на пол, и Лупа машинально раскачивала ненужные более качели. Из-за сцены вернулся Гросс: — Что такое? — Лопнули, провалились, – пояснил для него Ван Геделе. – Государыня гневно удалилась, и с нею придворные. — Это бывает, – с удивительным равнодушием отвечал ему Гросс. – Фортуна непостоянна. Надеюсь, господин Ушаков не арестует всех нас как фривольных бунтовщиков. — А может? – не испугался, но удивился Яков. — Он все может! – повернулся к нему Ла Брюс. – Все всё могут! Только меня здесь не будет – уже через час, клянусь! Ханжи, пуритане… А вы, – концертмейстер встал на ноги и напустился на оцепеневших актеров, – кыш со сцены, откуда пришли – на конюшню, на кухню, в людскую Левенвольда! Тупицы, бездарности… — Пойдем и мы, – вздохнул, но отнюдь не печально, Гросс. – Раз тупицы мы и бездарности. Я знаю кабак неподалеку, где можно залить печаль. Ведь нам некуда вернуться с тобою – не ждут нас ни на кухне, ни в конюшне, ни в людской Левенвольда. — Обер-гофмаршал, наверное, теперь со зла растерзает всех нас, – предположил Яков, но Гросс покачал головой, увлекая его за собой, в лабиринт картонных декораций: |