Книга Саломея, страница 98 – Елена Ермолович

Карета остановилась возле чудесного гофмаршальского дома. Лёвенвольд вышел, придерживая полы соболиной шубы, и поднялся по лестнице. Кейтель уже дожидался его — переживал за хозяина. Дворецкий принял шубу и шляпу, и Лёвенвольд поверх этой кучи бросил ещё и маску.

— Вашу сиятельную милость ожидают княгиня Лопухина, — доложил Кейтель.

Дом Лопухиных стоял по соседству, и чтобы зайти в гости, Наталье нужно было всего лишь пересечь заснеженный сад и миновать калитку. Когда-то они нарочно поселились так близко — чтобы чаще видеться.

— Где княгиня? — спросил Лёвенвольд, отчего-то представляя, как его ревнивая метресса инспектирует комнаты на антресолях на предмет присутствия в них знаменитого графского гарема.

— В кабинете, ваше сиятельство.

Лёвенвольд поднялся в кабинет. Нати стояла перед гобеленом по мотивам картины Брейгеля «Зима» — снег, охотники на снегу, разновеликие собаки, сороки в небесах. Этот гобелен соткала одним из самых первых Бинна Бирон, когда начинала ещё своё рукоделие и оригинальных сюжетов у неё пока не было. И назвала его «Bonne chasse», «Доброй охоты». Лёвенвольд ненавидел этот гобелен, но выбросить никак не решался.

Нати была в синем с серебристой отделкой платье, и волосы её были так густо напудрены серебром, что казались седыми. Она повернулась к Лёвенвольду — высокая, тонкая, встревоженная — сверкнули яркие глаза, знаменитые синие глаза вестфальских Монцев. Наталья приходилась племянницей пресловутому де Монэ и очень была на него похожа, оттого, наверное, Лёвенвольд и питал к ней столь долгую и сильную привязанность.

— Рейнгольд, — произнесла Нати глубоким низким голосом, — я почти потеряла тебя.

— Я опять беседовал с твоим дядей, — с усмешкой признался Лёвенвольд, — спрашивал совета — как мне быть с герцогом, с вечной моей бедой.

Он взял руку своей красавицы и прижал к губам, а потом ко лбу — и нежные пальчики ласково погладили его по волосам.

— Я, кажется, придумала, что можно сделать — не с герцогом, но с его злодеем, — сказала Нати, и Лёвенвольд вспомнил, как в начале их совместной придворной службы он учил её правильно говорить и вот так произносить слова — отчётливо, но тихо, чтобы собеседник невольно вслушивался в голос.

— Твой муж не видел, что ты ушла? — спросил Лёвенвольд. — Всё же не стоит тебе так открыто приходить ко мне ночью, моя девочка.

— Мой муж спит, пьяный и счастливый, — отвечала мрачно Нати. — Так ты хочешь слушать?

— Говори.

— Завтра приём у Шаховских, я могу добиться, чтобы нас с Тёмой посадили рядом. И ты дашь мне свой перстень…

Нати взяла его руку, но Лёвенвольд тут же сжал пальцы.

— Это было уже. С Масловым. И это было плохо. Все всё поняли, и герцог по сей день припоминает мне своего обер-прокурора. Мне пришлось дать слово дворянина — что больше ни одна из его креатур не умрёт от тофаны.

— Пусть умрёт от мышьяка, — пожала плечами Нати. — Мне не жалко.

Нати Лопухина была самой красивой дамой при дворе но, увы, не самой умной. Лёвенвольд ценил ее бесконечную преданность, и лучшей напарницы для интриг ему не стоило и желать. Но как же бывала она глупа!..

— Нет, Нати! — сказал он твёрдо. — Приговор министру уже подписан, осталось немного — дождаться повода для ареста. Герцог списал его со счетов. Не делай лишних движений, не дёргай бога за ноги.