Онлайн книга «Саломея»
|
— А я что вашей светлости твердил? — обрадовался Волынский и даже погладил в порыве серебряный герцогский рукав — и герцог отдёрнул руку и отступил. — Я говорил, что игрушка заново вам понравится. Одобрили? Я назавтра матушке сию записку представлю, только позвольте. — Друг мой Артемий, я вырастил хищника, которого не в силах более удерживать в своих руках, — вдруг отвечал герцог, отчего-то смиренно и грустно. — Тебе не нужно уже мое покровительство, и мои разрешения, и я не могу этого не видеть. Нет, не возражай! Постепенно ты вытеснил меня отовсюду, со всех высот, и мне остаётся довольствоваться лишь той ролью, которой все меня так попрекают. Что ж, с чего начал, тем и закончил. Впрочем, и это моё место тобою, кажется, уже занято. — Господь с вами, герцог! — пробовал возразить Волынский, тем не менее польщённый. — Ваша светлость забыли, что я жизнью вам обязан, — с чувством произнёс министр. — Вы меня сейчас обвинили — в предательстве. Вы задушили казанское дело, спасли мою жизнь и вернули доброе имя — разве посмел бы я навредить вам после всех благодеяний, что видел от вас? Ваши высоты при вас, мои — при мне, и я предан вам бесконечно, и бесконечно же благодарен. Позвольте прочесть государыне мою записку, и давний недруг ваш станет немедленно повержен. — Я не могу более позволить тебе или запретить… — Герцог отвёл от лица чёрно-белую прядь, цвета перец и соль. — Отныне ты сам себе хозяин, я выписываю тебе вольную. Только вот ведь что — всё, что в твоей записке сказано об Остермане, годится также и для меня. Ты ведь не называешь имён… — Для такого надобно иметь богатейшее воображение! — Поверь мне, воображения у людей предостаточно, — отвечал герцог, и в зеркальных глазах его, чуть приподнятых к вискам, встала смертная печаль. — Записка твоя хороша, и жаль будет, если пропадёт. Даже Маслов мой таких трактатов не писал. Он всё тщился освободить крестьян, а ты задумался о дворянской воле, как в Польше. Но прежде, чем прочесть матушке записку, подумай и обо мне. Что станется с бывшим твоим патроном, если затея твоя будет иметь успех? — Ничего не станется, поверьте мне, ваша светлость. Герцог, словно теряя равновесие, вцепился в спинку стула. Руки его дрожали. Волынский подошёл, накрыл его руки своими и произнёс вкрадчиво и утешно: — Погодите хоронить себя, ваша светлость. Я никогда не сделал бы ничего, что могло бы грозить вам. Я ваш слуга, ваш друг и никогда не подвергну вас опасности… Секунду смотрели они друг другу в глаза — прекрасный победительный министр, воистину ангел с огненным мечом, и герцог, никогда и ни в чём не уверенный. Герцог больше не отдёргивал рук, и прекрасный его министр вдруг в стремительном порыве сжал его пальцы так, что звякнули перстни, и весь подался навстречу. Герцог, трепеща, отступил и произнёс совсем тихо: — Если ты любишь меня… Нет, Артемий, ты делай так, как подскажет сердце, больше я тебе не хозяин, ступай, — порывисто обнял своего протеже герцог и затем театрально отвернулся. — Прощай, Артемий. «Жалкий тип, — в сердцах едва не плюнул Волынский. Он откланялся, отступил в прихожую и принял от лакея бобровую, сталью отливающую, тяжёлую шубу. — А ведь он сейчас отказался от меня! Вроде герцог и выше меня по своему положению, а смотрит — снизу вверх, как лакей. Я-то думал, что еду верхом на тигре, а это вовсе и не тигр, это воистину драный кот… Куда ж ему до тебя, храбрый брат мой, бедный брат мой, Виллим Иванович…» |