Книга Саломея, страница 188 – Елена Ермолович

— Нет, падре.

Ссыльный накрывает чётки ладонью и наконец-то смотрит пастору прямо в глаза. Такой взгляд, тяжёлый, тёмный, долгий — как полёт в пропасть, — нелегко выдержать, но пастор за столько-то лет научился.

— Одержимость — это всегда грешно, — повторяет святой отец смиренно и обречённо. — Одержимость — это не любовь, сын мой. Это не любовь.

Тёмный, смертный, последний взгляд, и судорога, передёргивающая угол рта, словно злая улыбка:

— Но это всё — что осталось.

В Курляндии звался он Александер фон Плаццен, в Петербурге — Цандер Плаксин, здесь, в Париже — Саша Плаксин. В декабре ветер неизбежно бьет в лицо, куда не поворачивай, как ни плутай по улицам. Цандер Плаксин не признавал ни лошадей, ни карет — они выдают владельца, ведь лошадь твоя расскажет о тебе всё, а карета — и того больше. Цандер передвигался по городу на своих двоих, и ноги его, длинные и тонкие, как ножки циркуля, легко несли хозяина с одного края города на другой его край. Так же бегал он когда-то и по Петербургу, зима, лето ли — носился, неузнанный и незаметный, от манежа до Летнего, и до крепости, и до казарм — жаль, давно прошло то время…

Цандер миновал белый призрак замка Консьержери и вступил на мост Менял, застроенный лавочками и конторами ростовщиков столь плотно, что не видать было воды. Впрочем, Цандер и так знал, какова сейчас Сена — жёлтая, вспученная, словно закипающий суп, с несущимися в волнах ветвями и стволами деревьев. Он пролетел по мосту невесомой тенью, миновал здание Лувра, столь стремительно, что обогнал по пути две кареты, ползшие по улицам неспешно и с некоторой опаской, и вскоре — не прошло и получаса — был уже возле своей цели, перед Домом Мольера или же Комеди Франсэз.

Цандер взлетел по каретному развороту, скользнул в узкую дверку чёрного хода и очутился в сумрачном чреве театра, пронизанном тайными тропами, которые он почти все знал.

В гримёрке мадемуазель Мона шнуровала высокий сапожок театрального костюма, то ли Минервы, то ли Цереры. Ножка её была при этом задрана столь высоко — чуть не выше головы, и Цандер вынырнул перед Моной почти у неё из-под юбок. Кружева и перья взметнулись, и появилась изнизу любопытствующая кудрявая голова. Мадемуазель опустила ножку и сердито шлёпнула гостя по носу крошечной ладошкой.

— Ещё раз вот так явишься, Цандер, и я прокляну тебя, а фантом нашего господина Мольера услышит моё проклятие и тебя немедленно задушит.

— Чего вам опасаться, богиня? Я же видел, вы носите панталоны… — Цандер поймал её ручку, поднёс к губам, и заодно посмотрел, какие перстни на ней, и на месте ли тот самый. — И потом у вас и нет никакого вашего фантома господина Мольера, это выдумки для дураков-иностранцев вроде меня.

— Есть, Цандер, он умер на этой сцене, его неупокоенный призрак бродит по театру, и я видела его собственными глазами. Ведь бедняга испустил дух, не получив святого причастия… Не смотри на мою руку, я не такая дура, чтобы целыми днями носить твой перстень напоказ, хоть он и весьма забавный.

Мадемуазель потянулась, привстав на носочки — точёная и одновременно округлая, как шахматная пешечка — и сняла с полки шкатулку. Покопавшись, извлекла из шкатулки перстень с мутно-розовым массивным камнем и протянула Цандеру — с явной неохотой.