Книга Саломея, страница 150 – Елена Ермолович

Увы, такое плечо не выйдет починить, каты в усердии своём так потрепали сустав, что не спасти. Доктор сделал повязку, удерживать руку, чтоб та не болталась и не было лишней боли — и на том всё.

— Надеюсь, дознаний больше не будет и руку вашу более не тронут, — сказал он тепло, закрепляя узел.

— Вины подписаны, и кнуты все выписаны, — криво усмехнулся его пациент.

Злая ирония шла ему. Яков пожалел, что так мало видал его прежде — только в тот день ледяной, в шутовской нелепый праздник, когда распорядитель Волынский, — по всему, уже смертник решённый — взлетел на царские запятки возле дюка Курляндского. И тем окончательно погубил себя. Он был хорош тогда, ликующий радостный Сирин рядом с сумрачным герцогом-Гамаюн. Жаль доктору стало, что из них двоих проиграл именно этот, бывший и живее и лучше.

— Мой начальник, боюсь, и мне выпишет кнута, за то, что не сумел исправить его сломанную игрушку, — тоже усмехаясь, сказал Ван Геделе. — Он желает, чтоб вы красиво встали на эшафоте, на радость месье Шетарди и его версальским корреспондентам.

— Я полагаю, твой папенька-инквизитор прислал тебя не лечить, а шпионить, — узник сощурил глаза. — Лечить меня ни к чему, я покойник. А что подумает об моей казни Бьен Амэ — да после Долгоруковых всё к чёрту, хуже их всяко не будет. По тому делу, как я помню, ещё и не все ноздри рваны… Ты ведь прислан выспросить, что за зверь такой — Балтазар?

— Нет, — удивился Яков. — Я даже не слыхал сего имени. Прежде, конечно, читал о нём, се царь вавилонский, ему рука на стене писала «мене, текел», мол, посчитано твоё время и измерено.

— Мене, мене, текел, упарсин, — поправил насмешливо смертник, бывший министр. — Но речь не о библейском Балтазаре… — Он повернул голову к двери и произнёс в ту сторону, громко и отчётливо: — Мой Балтазар ведь не человек.

— А кто?

— Лошадь, — и смертник рассмеялся, морщась от боли.

Доктор вспомнил, что и Иван Долгорукой перед казнью от пыток повредился умом. И этот, бедняга, видать, тоже того… Всплыли в памяти и лёвенвольдовские письма про доброго старого Фалькендштедта, который ездил на новгородскую казнь с единственной целью.

— Если угодно, я навещу вас перед казнью, и вы поведаете мне про лошадь, — сказал доктор вполголоса. — Как помните, Фалькенштедт в Новгороде обречённых навещал…

— Я понял. Приходи, — перебил его пациент, видать, тоже вспомнил. — Прощай, спасибо.

Доктор встал, поклонился и направился к выходу. Дверь тотчас заклацала, отпираясь, и долго клацала, кто-то терзал замок неумелой рукой. Когда доктор вышел, возле камеры не было ни гвардейцев, ни Аксёля — они топтались в самом конце коридора. Зато доктора Ван Геделе поджидал душистый и весёленький папа нуар, господин Ушаков.

— Хитрююга, — пропел он весело, — и добряк ты, Геделе. За то и люблю.

И нежно потрепал доктора по щеке, щекоча ароматными длинными кружевами.

Полицейский дознаватель Ливен, обладатель ёмкого прозвища «Пять тузов», играл в карты с гвардейцами в дворцовой караулке. Игра экарте, прежде забава высшего двора, добралась и до простых людей, и Ливен, про себя веселясь, наблюдал за попытками служивых перенять придворный лицемерный спектакль, тончайшее переплетение блефа и риска. Увы, ребята не вывозили… Они матерились и выдавали себя, бездарные притворы. И Ливен читал их, как строки книг, попутно считывая и другие пароли. Ведь он пришел сюда ещё и шпионить.