Книга Дочь фараона, страница 41 – Мира Майская

Слуги рассаживали гостей по рангу: самых почётных — на великолепные и дорогие деревянные кресла, инкрустированные драгоценными камнями, менее почётных — на табуретки, а остальных — на подушки или циновки. Иногда мужчин и женщин размещали раздельно, по правую и левую руку от фараона, иногда супругов сажали рядом.

За несколько дней до торжества меня впервые облачили в шути. Эта красота полагалась по статусу только Великой супруге царской. Если походить в шути полдня — шея потом просто отваливается, несмотря на все усилия слепых массажистов.

Шути, это корону Амона, шикарный высоченный убор из двух страусовых перьев. Корону Амона мне надевали поверх трехчастного парика и золотого чепца нерет[3] в виде самки грифа. С непривычки мне сидеть, не то что ходить, тяжело давалось.

Сам фараон Каа восседал на троне в голубой короне хепреш, предназначенной для торжественных церемоний, войны и охоты. И это говорило о важности момента и о серьезности происходящего в Черной земле.

За всё время пира я почти ничего не ела, мне было страшно сделать, что-то не так. Главная мысль засевшая в моей маленькой голове была, о желании оставаться рядом с отцом. Мысль о том, что я наврежу или с позором не оправдаю его надежд, пульсировала во мне сильнее голода.

Я почти не смотрела на столы заставленные едой. Почётное место на них занимало мясо — такое как дичь. Это были газели и антилопы-ориксы, дикие буйволы, а вот священных гиппопотамов и крокодилов, зажарили только для фараона и меня, как его члена семьи, и их не вкушал больше никто. А еще на столе лежали жареные на вертеле и тушеные в молоке, куски иуа[4]

К моему удивлению всего несколько жрецов присутствовало на пире, и Удиму был в их числе. Но мне показалось странным, что посадили его вдали от тронов. Фараон почти не смотрел на него и тем страннее мне было, что он даже не ответил на его приветствие.

А вот другой жрец, которого я видела всего дважды, и только в последние дни, сел на место вблизи от трона Каа. Он был стар, толст и имел жирное лоснившееся лицо, на котором были хитрые маленькие глазки.

Я с трудом сдержала отвращение, этот был в десятки раз противнее Удиму. Удивлённая происходящим, поискала взглядом верховного жреца. Наши глаза встретились, и меня обдало даже на расстоянии ненавистью. Черные глаза сжигали меня до тла.

Опустив взгляд, я задумалась о том, какими могут быть разными глаза черного цвета…

Вот Хотеп, он смотрит с добром. Он улыбается, с ним спокойно и не хочется расставаться.

А этот… Он пугает, он злой…

Глубоко вздохнув, я краем глаза посмотрела на отца. Тот внимательно смотрел за людьми за столом. Мне хотелось, чтобы он меня подбодрил, так для меня важна была его поддержка.

Через мгновение его рука державшая цеп, опустилась на его колено. Он отпустил цеп и его рука легка на мою руку, лежавшую на моих коленях.

Я замерла, и всё замерло вокруг. Голоса, гудение, постукивание — всё затихло в моих ушах.

Каа легонько сжал мою руку, и я не сдержалась, повернув голову, улыбнулась ему. Он в ответ прикрыл глаза и отпустил мою руку. И уже через миг в его руке вновь был цеп.

Я немного успокоилась, и потому посмотрела на еду на столе. Рыба на нем была в небольшом количестве и вдали от столов жрецов. Для них она считалась нечистой пищей, и была запрещена. Я уже знала, что простой люд, те же слуги во дворце употребляли её. Мне тоже хотелось её попробовать, во время жизни в храме её есть запрещалось. А сейчас я боялась, и не знала можно ли мне её есть и не будет ли это нарушением запрета.