Книга Пустое сердце Матвея. Часть 2, страница 55 – Ашира Хаан

Не могу больше оставаться в коридоре. Здесь спокойнее, но я должна видеть его лицо.

Стараясь не дышать и не хлопнуть случайно дверью, просачиваюсь обратно в зал.

Но остаюсь у входа в уголке. На всякий случай.

Мне так хреново, что я бы сейчас выпила нормального вина, но, боюсь, не время. Когда-нибудь потом, может, даже сегодня ночью, у меня с собой будет серьезный разговор на тему — почему я не забыла этого мудака в ту же секунду, как прочитала то сообщение.

Но не сейчас.

Сейчас силы нужны для другого.

Я не собираюсь убеждать себя, что не чувствую то, что чувствую.

Не собираюсь притворяться, что Матвей мне безразличен.

Вообще врать себе — не собираюсь.

Мне нужно принять самое важное решение в жизни, и я не буду закутываться в иллюзии.

Моей силой всегда был трезвый взгляд на вещи. Иначе я бы не стала феминисткой.

Когда мальчик дергает тебя за косичку, он это делает не потому, что ты ему понравилась. А потому, что хочет причинить боль.

Из каких соображений?

Не может справиться с эмоциями? Или такая уж у него любовь — «причинять боль, испытывать боль»?

Мне все равно.

— А что твой отец? — спрашивает Алиса, уже переварившая предыдущие откровения Матвея. — Он умел любить?

— Не знаю, — пожимает плечами Матвей. — Не пил, дарил цветы маме, мыл посуду на Восьмое марта. Наверное, любил.

— По-твоему, этого достаточно?

— А что еще? Где б она еще такого мужа нашла? Деньги в дом приносит, не бросил, не бьет. Если бы не он, вышла бы замуж за сопляка-ровесника, который бросил бы ее с младенцем или начал бухать. Конечно, любил.

— Выходит, мама виновата, что тебя не любила, — аккуратно уточняет Алиса. — Зато отец — молодец, потому что покупал цветы? И это по-твоему любовь?

— Да.

Он хочет добавить что-то еще.

Открывает рот. Набирает воздуха в легкие. Замирает.

Закрывает.

Снова открывает.

Но не находит слов.

Стискивает зубы, так что на скулах вздуваются желваки.

— Изнасилование — это не любовь, — жестко говорит Алиса, и мне кажется, что еще мгновение, и Матвей так сильно сожмет челюсти, что раскрошатся зубы. — Женитьба против воли — это не любовь. И даже цветы — не любовь.

Он молчит, глядя на нее сощуренными глазами.

Мне кажется, что если бы он мог прямо сейчас ее придушить — придушил бы.

Но свидетелей многовато.

— Он хотя бы пытался, — цедит Матвей сквозь зубы. — А мать не могла.

— Как она могла тебя любить, если ее саму никто не любил? Нельзя отдать то, чего у тебя нет.

— Могла сделать аборт, раз так!

Он выплевывает эти слова с таким презрением, что на меня накатывает приступ тошноты.

Низ живота холодеет, и приходится прикрыть глаза, аккуратно дыша носом, чтобы прийти в себя.

Я всегда за выбор женщины, как любая здоровая феминистка.

Поэтому резкая реакция удивляет меня саму. Могла же? Что не так?

Пока я не понимаю, что есть нюанс.

Выбор женщины.

А не мужчины.

— Тогда ты бы не родился… — мягко говорит Алиса.

— Прекрасно, — губы Матвея кривятся в попытке улыбнуться. Раньше на месте этой гримасы была бы холодная улыбка нарцисса, но сегодняшний вечер что-то сломал в его отлаженном механизме. — Иногда это лучший вариант. Раз уж не повезло с родителями.

Я сглатываю.

Нет.

Так быть не должно.

Черт возьми, если он хочет продолжать эту эстафету нелюбви, то я не хочу.

— Ты прав.