Книга Развод. Искушение простить, страница 14 – Ася Вернадская

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что-то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное — жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был слаб.

Я так и не решила. Ждала знака.

Но знак пришёл откуда не ждали.

Распахнув дверь в палату, я обомлела. Мой стул. Мой грёбаный стул у его кровати был занят.

Валерия.

Эта стерва наклонилась к Максиму так, что её силиконовая грудь чуть не касалась его лица. Её губы, выкрашенные в ядовито-розовый, шептали что-то прямо ему в ухо. А он… он позволял. Макс слушал её. Его лицо было сосредоточенным. Мучительная попытка вникнуть, вспомнить. И он впитывал её слова, как губка.

— …И ты сказал, что больше не можешь, — её приторно-сладкий голос заполнял палату. — Что она высасывает из тебя всю энергию. Что ты уходишь к тому, кто даёт тебе дышать. Ко мне.

Я стояла на пороге, и мир сузился до этой картинки. До этого стула. До её руки, лежащей на его одеяле.

Всё. Всё внутри меня — вся неделя сомнений, вся боль, вся невысказанная правда — взорвалось.

— Что, твою мать, ты здесь делаешь?

Они оба вздрогнули, как воры, застигнутые на месте преступления. Валерия медленно, демонстративно повернулась ко мне, и на её губах расплылась театральная сочувствующая улыбка, от которой меня всегда тошнило.

— Анна Александровна! Доброе утро. Я просто помогала Максиму Дмитриевичу восстановить память…

— Я тебя спрашиваю, — переступила порог, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я не повышала голос. Наоборот. Он стал тихим, каким-то плоским, но смертельно опасным. — Что… ты… делаешь… в палате моего мужа? Кто тебя, шалаву, сюда пропустил?

Её улыбка медленно сползла с лица, уступая место неподдельному испугу. Валерия явно не ожидала такого поворота. Она рассчитывала на слёзы, на истерику, на то, что я брошусь жаловаться врачу. В её глазах я была слабой, безвольной размазнёй. Но, похоже, чтобы быть услышанной, придётся опуститься до её уровня.

— Анна, прошу тебя, не надо грубости… — попыталась вставить она.

— Завали свой рот, — я была уже в сантиметре от неё. В нос ударил запах дорогого, удушающего парфюма, перебивающий больничный запах. — Твои дурацкие спектакли мне нахрен не сдались. В прошлый раз тебе вежливо указали на дверь. Ты не поняла? Значит, теперь я буду говорить с тобой так, чтобы дошло. Собирай в кучу свои силиконовые баллоны и катись отсюда. Пока я не позвала охрану и не попросила их выставить тебя за дверь, как последнюю мразь. Тебе нужен такой скандал? Нет? Тогда вали.