Книга Развод. Искушение простить, страница 11 – Ася Вернадская

Он снова попытался, собрав все силы. Видно было, как напрягаются мышцы его шеи.

— Ан…

Это было начало моего имени. Имени женщины, от которой он ушёл.

Горькая волна подкатила к горлу. Я сжала зубы. Не сейчас.

Макс закрыл глаза. На секунду. Собрал все оставшиеся силы и открыл их снова. Его взгляд сфокусировался на мне.

— Аня… — сказал он. Тихо. Чётко.

И его веки сомкнулись. Он снова погрузился в сон.

Я не сдвинулась с места. Я выдохнула какую-то невидимую напряжённость и медленно опустилась на стул. Глаза были сухими. Внутри царил покой. Он сказал моё имя. Он вернулся к реальности. Мой долг практически выполнен.

Доктор Ковалёв молча постоял несколько мгновений. Посмотрел на моё спокойное, уставшее лицо, а потом тихо вышел.

Я осталась одна. Только ровное пиканье мониторов и его тяжёлое, ровное дыхание. Максим вернулся. Но вернулся тот, кто решил уйти. Эта авария не отменяла сего факта. Мои чувства к нему были спутанным клубком из старой любви, привычки и горькой обиды.

Я смотрела на его спящее лицо. На губы, которые только что произнесли моё имя. «Аня».

А потом, сквозь сон, его губы снова шевельнулись. Едва заметно. Практически беззвучно. Но я услышала:

«Не смей… Не смей ей рассказывать об этом…»

Прошло три дня.

Эти дни были для меня пыткой. После того как он сказал ту фразу, Максим снова погрузился в глубокий восстановительный сон. А я осталась в ловушке своих собственных мыслей. Кому были адресованы те слова? Кто ничего не должен был узнать? Вопросов было больше, чем ответов. Точнее, ответов не было вообще.

Я была уверена — уверена, что, когда он окончательно проснётся, он всё сможет объяснить: и про аварию, и про его решение уйти, и про их отношения с Валерией. Я готовилась принять всё как есть.

Я репетировала нашу первую беседу в холодной, пахнущей лекарствами палате. Что сказать? С чего начать?

«Привет, как самочувствие? Кстати, ты же от меня ушёл к Валерии…» — звучало нелепо и пошло.

«Максим, нам нужно серьёзно поговорить» — слишком пафосно и официально.

Я представляла, что он может мне ответить. Оправдания. Возможно, даже попытку отрицать всё про Валерию: «Ты всё неправильно поняла. Она просто коллега».

Я мысленно спорила с ним, приводя железные, как мне казалось, доводы, ища в его гипотетических фразах слабые места.

Я собирала всю свою боль. Всю унизительную боль последнего времени в тяжёлый кулак. Чтобы ударить первой. Чтобы он наконец увидел, ЧТО натворил.

А потом меня отпускало. Максим только что избежал смерти. Его тело — в синяках, опутанное проводами. И я думала: «А может, промолчать? Дать ему окрепнуть?» — шептал внутренний голос. Но тут же меня душила обида: а кто дал мне время окрепнуть? Макс нанёс удар внезапно. Без предупреждения. Не думая о моём состоянии.

Я ловила себя на том, что смотрю на его спящее лицо: на сильные, резкие черты, знакомые до боли, на шрам над бровью, на расслабленные губы. В этом лице не было и следа той ледяной отчуждённости, что была в нём перед аварией. Здесь спал тот Максим, которого я любила. Который смеялся так, что у него появлялись морщинки у глаз. Который вносил меня на руках через порог нашей новой квартиры.

Это сводило с ума. Два образа одного человека — любимый и предатель — разрывали меня изнутри.