Книга Измена. На бис!, страница 82 – Ася Вернадская

— Нормально, — отвечаю я.

Он встаёт рядом с изголовьем кровати и открывает папку.

— Операция прошла успешно. Перелом был сложный, со смещением, кости голеностопа раздроблены, связки порваны. Мы собрали всё, что могли, поставили пластины, зафиксировали. Восстановление будет долгим.

— Я смогу ходить? — спрашиваю я.

— Ходить — да. Обязательно. Но… — он делает паузу, внимательно глядя на меня, — профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда. Нога не выдержит таких нагрузок.

Дальше я не сводила глаз с врача и видела, как шевелятся его губы, как он продолжает что-то мне объяснять, но смысл сказанного уже не доходил до сознания. «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда».

Катя рядом всхлипнула. Я почувствовала, как её рука вцепилась в мою, сжала до боли, будто она пыталась удержать меня здесь, в этой реальности, не дать провалиться в ту чёрную дыру, которая разверзлась где-то внутри.

Сергей Иванович глядел на меня с особым выражением, какое бывает у врачей, когда они сообщают плохие новости — сочувствие пополам с профессиональной отстранённостью. Он уже привык, он каждый день говорит такие фразы. А для меня они прозвучали впервые и, наверное, в последний раз так, чтобы ранить.

— Восстановление будет долгим, — добавил он, словно это могло что-то изменить. — Ходить вы будете, бегать — возможно. Но нагрузки, которые требуются в балете…

— Я поняла, — перебила я. Слышала свой голос будто со стороны. Так говорят люди, которым уже всё равно. — Спасибо.

Врач кивнул, зачем-то поправил очки и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Катя смотрела на меня, не отпуская руки. Глаза у неё были красные, но она держалась.

— Ада… — начала она.

— Не надо, — попросила я.

Коля стоял у окна, спиной к нам. Взгляд был устремлён в окно, и я чувствовала, как ему тяжело. По тому, как он стоял, будто нёс на плечах весь мир. Руки спрятаны в карманы, плечи напряжены. Он не оборачивался.

Потом он резко развернулся, подошёл к кровати и сел с другой стороны, взяв мою свободную руку.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Есть другие театры, другие сцены. Можно преподавать, можно ставить. Ты не обязана танцевать, чтобы быть в балете.

— Я не хочу преподавать, — ответила я тихо. — Я хочу танцевать.

Он замолчал. Потому что возразить было нечего.

Я потеряла счёт времени. Уставилась в пространство перед собой и не могла поверить, что это происходит со мной. Всё вокруг — гипс, больничные стены — казалось чужим, ненастоящим, будто я смотрела кино про кого-то другого. Друзья говорили со мной, старались отвлечь, но я слышала их будто из другой комнаты. Словно отделилась от себя и смотрела на всё со стороны. А за окном уже зажигались первые вечерние огни. Не заметила, как провалилась в сон.

Утро пришло в палату вместе с серым светом за окном. За стеклом моросил дождь. Я почти не спала, только несколько часов вечером, а потом до утра пялилась в потолок.

Перебирала в голове слова врача, которые въелись в память, как клеймо: «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда». Эта фраза звучала снова и снова, и я никак не могла заставить её замолчать.

Коля уехал рано утром. Сказал, что нужно забрать какие-то документы, решить вопросы, но я видела в его глазах, что он просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить. Он поцеловал меня в лоб, пообещал вернуться через пару часов и ушёл.