Книга Измена. На бис!, страница 49 – Ася Вернадская

Лика выходит. Дверь закрывает аккуратно. Как будто ничего не случилось.

Я стою посреди прихожей. Смотрю на дверь. На часы, которые тикают. На тумбочку, где лежат ключи.

Подхожу, беру в руки.

— Сука, — говорю в пустоту. — Сука, блядь, рыжая.

Сажусь на пол прямо в верхней одежде. Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза.

В голове — пустота. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только усталость. Бесконечная, тяжёлая, как этот снег за окном.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Мария Витальевна:«Завтра в десять. Чтоб была как штык. И настройся на работу, Соколова. Премьера через две недели».

Смотрю на экран. Потом печатаю:

Я:«Буду».

Сую телефон обратно. Поднимаюсь с пола. Смотрю на себя в зеркало в прихожей.

Там та же серая рожа с синяками под глазами.

— Ты вообще знаешь, чего хочешь? — спрашиваю у отражения.

Оно молчит.

И я молчу. Потому что ответа нет.

Чтобы хоть как-то поддержать папу, решила приготовить ужин. Он вернётся с работы разбитым, а тут горячее, домашнее. Открыла холодильник, порылась в шкафах, что есть, из того и будем готовить.

На кухне колдую час. Мою, чищу, режу, варю. Пюре получается идеальное — воздушное, с кусочком сливочного масла. Солёную красную рыбу выкладываю на тарелку, украшаю укропом. Маринованные огурцы кладу в пиалу, рядом чёрный хлеб ломтиками.

Я смотрю на часы. Семь часов, сейчас он придёт.

Через некоторое время слышу, как ключ поворачивается в замке, как дверь открывается и закрывается. Тяжёлые шаги в прихожей. Пауза, видимо, заметил мои сапоги. Потом шаги на кухню.

Папа останавливается в дверях. Смотрит на стол. На меня.

— Это… ты?

— Я, — киваю. — Садись. Остынет ведь.

— Ты будешь? — кивает он на мою тарелку.

Я качаю головой:

— Не могу. Аппетита нет совсем.

Он смотрит с тревогой, но не настаивает. Ест сам, а я просто сижу рядом. Спустя несколько минут тишины он вдруг говорит.

— Ты её видела, — говорит он больше утверждая, чем спрашивая.

Киваю.

Папа достаёт из кармана пальто пачку сигарет. Красная, дешёвая, «Прима». Я таких лет десять не видела.

— Ты же бросил, — говорю.

— Бросил, — кивает. — Сегодня снова начал.

Закуривает прямо на кухне. Мама бы убила. Она ненавидела запах табака. Папа при ней всегда курил только на улице, даже зимой.

Я сижу напротив. Молчим. Он курит, я смотрю, как сизый дым ползёт к вытяжке.

— Собрала вещи, значит, — говорит наконец. — Я сказал. Она безропотно взяла и ушла. Даже не извинилась.

— Я встретила её в дверях.

— Знаю. Она сказала, что ты пришла.

— И что мы говорили?

Папа пожимает плечами.

— Позвонила мне, говорит: «Я ухожу, Ада пришла, ключи на тумбочке». И всё. Как будто в магазин собралась.

Достаёт из шкафчика коньяк. «Арарат», папа его любит, но пьёт только по праздникам. Сейчас не праздник. Наливает в две чайные чашки мне и себе. Плеснул щедро, на два пальца.

— Пей, — говорит. — Легче станет.

Пью. Коньяк обжигает горло, растекается теплом в груди. Легче не становится. Становится только горячее.

— Я ведь знал, — вдруг говорит папа. Смотрит в окно, на снег. — Знал, что она не любит меня по-настоящему. Думал, привыкнет. Притрётся. Возраст, разница… Я же не мальчик, понимал, что ей со мной не шоколад.

— Пап…

— Подожди. — Он поднимает руку. — Дай скажу. Я думал: ну и что, что не любит? Зато заботится, зато рядом, зато не один. А любовь… любовь у меня уже была. С твоей мамой. Больше такой не будет, я знал.