Книга Бывшие. Врачебная Тайна, страница 62 – Маргарита Дюжева

А теперь мстит за то, что мешала ей жить в свое удовольствие, и до дрожи боится, что это получится у меня, что в отличие от нее я стану счастливой.

Ледяная корка внутри меня ширится. Так холодно мне еще никогда не было — легкие стынут, сердце едва дергается, и зуб на зуб не попадает.

— Не передергивай мои слова, — чопорно отвечает мать. Сожаления в голосе — ноль. Она до сих пор уверена, что все делала верно, что она в своем праве, а дочь обязана молчать, все глотать и делать, как скажет родительница, — я уже пожила. Опыта у меня побольше, чем у такой профурсетки, как ты…

— Это только твой опыт, — внезапно вмешивается Фаина.

Я даже забыла, что тетя у нас. А она все это время была рядом и слышала каждое наше слово. И почему-то за весь этот бедлам становится стыдно мне, а не матери. Той вообще пофигу:

— Фая… — предупреждающе начинает мать, но ее слова разбиваются о жесткий взгляд сестры.

Я никогда не видела тетку такой. Всегда добродушная, румяная, сейчас она была бледна, как смерть, и от улыбок не осталось и следа.

— Заткнись, Нина! Просто закрой свой поганый рот, пока я тебе по щекам не нахлестала. Это твой опыт, и не надо переносить его на девчонку. То, что тебя беременную когда-то бросил козел — это только твоя история. И тебе с ней жить. Не пытайся переложить свои обиды на ее плечи.

— Никто ничего не перекладывает. Все мужики одинаковые! Козлы, м***чье штопанное! — мать покрывается красными пятнами, глаза бешено блестят, — им всем только одно надо! А потом на помойку, в расход. Женятся на какой-нибудь восторженной девственнице, а ты одна, как проклятая, с его ребенком на горбу. Никому ненужная, потому что с нагулянным хвостом.

Обида все еще кипит в ней. Причем не только на моего горе-папашу, но и на меня. В большей степени на меня. Ведь это я была день ото дня рядом и мешала ей найти свое женское счастье.

— И да! Она обязана мне! Всем! И самое малое, что она может сделать — это не мотать мне нервы на старости лет, и делать, что ей говорят. Разве я много прошу?

Она реально не понимает. Смотрит на нас так, будто мы две идиотки, которым приходится объяснять очевидные вещи.

Я открываю рот, но Фаина не дает мне и слова сказать. Жестом останавливает, и цедит по слогам, не отводя убийственно холодного взгляда от моей матери.

— Алина не должна сидеть подле тебя, выполнять твои маразматичные капризы…

— Это ее обязанность! Я ее рожала, задницу ей подтирала. Отказывалась от всего… А могла жить припеваючи. Замуж нормально выйти, детей в браке завести.

— Она не собственность. И не рабыня. И не обязана всю жизнь положить к твоим ногам, только потому что ты ее родила. И за твои беды расплачиваться не обязана.

— Обязана! — кричит мать, — ОБЯЗАНА! И пока она в моем доме — права не имеет спорить!

Бесполезно. И Фая тоже это понимает, поэтому сокрушенно качает головой:

— Больше она не в этом доме, — оборачивается ко мне, — Алин, собирай Киру. Уезжайте. Здесь вам делать нечего. Оставаться рядом с такой обозленной мегерой, я тебе не дам. Если придет в себя — потом созвонитесь и поговорите, а если нет — то нет.

— Хорошо, — я с трудом глотаю горечь, вставшую поперек горла.

Чувствую себя так, будто вывалялась в нечистотах. Мерзко, гадко и нестерпимо стыдно, что Фая стала свидетельницей такой некрасивой сцены. И вместе с тем, я до дрожи благодарна, что она здесь со мной. Без нее я бы не выдержала, сломалась.