Книга Любовь, рожденная в аду, страница 26 – Светлана Тимина

— Ты уверен? — спросил Риккардо однажды. — Она не одна из шлюх с танцпола. У неё кровь, у неё клан. Санторелли не простят тебе этого, если все сорвется.

Кей посмотрел на карту острова, отмеченные маршруты охраны, и ответил тихо, почти ласково:

— Тем хуже для неё. И тем выше будет моя победа.

…В Белла Вере начался тонкий поиск нужного человека.

Ею стала Лина — бывшая официантка, любовница одного из людей Кея. Мать пятилетнего мальчика. Идеальная марионетка. Зависимая. Испуганная.

Риккардо сказал прямо:

— Или ты сделаешь, что нужно, или твоего сына найдут на дне залива с камнем на ногах. Выбор — за тобой.

Лина побледнела, но кивнула. Спокойно, без истерик. Страх в ней давно уже жил на правах хозяина.

Они вычислили день. Джулия осталась без охраны, - как всегда, когда сбегала из дома под покровом ночи на вечеринку в утесах Парфеона.

У дороги. В нужное время. Лина вышла с помадой на пальцах и шприцем в руке. Всё сработало идеально.

Кея не было в Белла Вере. Он ждал на острове. А до того он сделал все, чтобы снять с себя подозрения. По документам – улетел в Амстердам по делам. Послал Валентине охапку цветов и ожерелье – знак извинения за тот инцидент с Джулией. Приняла. Простила. Он еще сыграет на ее стороне, когда начнется ажиотаж вокруг похищения Джули.

В особняке уже всё было готово.

Панель в стене, активируемая голосом, открывала потайную комнату — камеру в золоте. Электронные кольца, система наблюдения, отдельный стол, где он оставит ей «правила» — выучить, принять, подчиниться.

И стул. Один. Где он будет сидеть, глядя, как она ломается.

Она будет думать, что попала в ад. Но он даст ей воду. Еду. Мягкие простыни.

И уроки.

Каждое прикосновение — воспитание.

Каждая ласка — награда.

Каждое наказание — напоминание.

Она будет кричать. Умолять. Торговаться.

А потом — замолчит. И в тот момент он положит руку ей на щёку. И скажет, что теперь она принадлежит ему. Не только телом — всем своим существом…

Джулия медленно приходила в себя.

Голова гудела, будто череп сжали в железных тисках. В затылке стучало, как от удара молотом. Воздух казался густым, липким — как сироп, но с привкусом ржавчины.

Джулия моргнула — раз, другой. Пространство качнулось, как палуба в шторм. Потолок был высокий, белый. Тишина — тягучая, стерильная. Только ее собственное дыхание — хриплое и сбивчивое — отзывалось эхом.

Горло саднило. Во рту все еще ощущался металлический вкус – похоже, она искусала собственные губы в попытке удержать сознание. Тошнота подступала к горлу, но не прорывалась. Руки дрожали. Она попыталась пошевелить пальцами — они слушались, но с трудом.

Боль прострелила бедро — там, где вонзился шприц. Джулия осторожно повернула голову. Одежда ещё была на ней: те самые шорты, топ, переплетение чокеров на шее. Куртка в пыли и засохшей грязи валялась в стороне. На коже — царапины, синяк под ключицей, будто кто-то тащил её грубо, не щадя.

«Где я?..»

Она попыталась приподняться на локтях — тут же закружилась голова. Всё тело было ватным, как после тяжёлого наркоза. Тело вообще её больше не слушалось.

Комната была просторной. Но – совершенно без окон. Тёплый свет струился сверху, слишком ровный м искусственный. Стены — серые, гладкие, гулкие. Слишком чисто. Слишком пусто.