Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 106 – Наталья Шнейдер

Я подпрыгнула было от стерляди, потом вспомнила. Волга. Из которой еще не выловили и не вытравили ни стерлядь, ни осетра.

Он помолчал, прикидывая.

— Сыры подать кусочками, масло фигурное. Если прикажете — могу корзиночки из теста с салатом рыбным.

— А управитесь, Тихон Савельевич? — осторожно спросила я.

— Как всегда, возьму девок наших в помощь.

Я мысленно застонала, вспомнив о том, что подпускать наших девок к еде пока нельзя.

— Только из тех, которые в этот раз не болели. — Пришлось и ему объяснить про вирусоносительство.

— Хорошо, раз вы так желаете, — не стал спорить он.

— Тогда жду смету, Тихон Савельевич. — Я с сожалением поднялась.

— К утру представлю, не извольте беспокоиться.

До спальни я кое-как доползла на морально-волевых. Ноги подгибались, голова кружилась, а вместе с ней кружились обрывки разговоров. Сундуки, жетоны, мускат, стерлядь, зеркала, воротнички на свечи.

Если я сейчас лягу, к утру половина вылетит из головы. А вторая половина перепутается.

Я огляделась. Взяла с подоконника альбом в сафьяновом переплете. Предыдущий Аннин альбом, привезенный еще из Петербурга, закончился, новый она приготовила, но не начала. В провинции, в отличие от столицы, свято чтили примету: первый, кто оставит запись в новом альбоме, умрет в этом же году. Петербургские дамы просто оставляли первый лист пустым и не открывали его. Светлоярские отнекивались, ожидая, пока найдется кто-нибудь смелый.

А может, дело было не в примете, а в отношении местных дам к губернаторше.

Я плюхнулась на стул и раскрыла первую страницу. Писать в новом альбоме, может, и плохая примета, а в ежедневнике — в самый раз.

Не успела в себя прийти, а уже ежедневником обзавелась, как большая. Осталось только мотивирующие цитаты на каждой странице сделать и обвести завитушками.

Я обмакнула перо в чернильницу и начала писать. Опорные точки сегодняшних договоренностей, планы на завтра и дальше. Прав был Холмс, когда говорил, что емкость мозгового «чердака» ограничена. Только нужно не выкидывать из памяти то, что кажется лишним, а сразу не складывать в нее то, что можно записать.

Наконец, выплеснув на бумагу все планы, я присыпала ее песком. Откинулась на спинку стула. Почерк выглядел незнакомым. Не мой — испорченный бесконечными историями болезни. Но и не Аннин — бисерный, с завитушками. Что ж, значит, будем привыкать и к почерку.

Я позвонила в колокольчик.

— Раздеваться, — сказала я Марфе и, не дожидаясь, пока она расстегнет платье, начала выдергивать шпильки из волос.

Через десять минут я рухнула в постель и отключилась мгновенно.

Проснулась я затемно, однако не так уж и рано. Судя по звукам, дом уже встал. Выбравшись из постели, я обнаружила на столе стопку бумажных листов.

В самом верху — смета от Тихона с примечанием «расклад примерный, возможна десятина туда-сюда». Надо отдать должное повару, он обсчитал не только вина, но и закупку продуктов.

Под ней — записка от Степана. «Барин изволили одобрить зеркала и новое обхождение с приходящей прислугой».

Отлично, одной заботой меньше.

В самом низу — список гостей и план рассадки за столом. Оба — с подписью Андрея. И еще один план рассадки — дубликат первого, но сделанный почерком Степана. Любопытно, барин приказал копию снять или сам камердинер сообразил, что она понадобится на кухне, потому что официантов за обедом формально будет контролировать Тихон. Не удивлюсь, если камердинер себе и третью копию оставил. Чтобы точно никто ничего не перепутал.