Книга Эхо Синтры, страница 67 – Дмитрий Вектор

Она добежала до массивной дубовой двери в галерею. Дверь была заперта изнутри, и на ней виднелись свежие, глубокие царапины — следы чёрных клинков Ордена.

— Тьягу! — закричала она, колотя в дверь. — Тьягу, это я! Открой!

С той стороны послышался скрежет — он отодвигал баррикаду. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы она могла протиснуться внутрь.

Он стоял посреди галереи, тяжело опираясь на стену рядом с фреской. Он был бледен как смерть, его глаза запали, а серебристое сияние под кожей почти полностью угасло. Он потратил почти всю свою энергию на создание и поддержание армии призраков. В руке он всё ещё сжимал сапфир, но свет камня стал тусклым, почти неразличимым.

— Ты… успела, — выдохнул он, и в его голосе было бесконечное облегчение.

Дверь за её спиной содрогнулась от мощного удара. Они начали ломать её.

— Элвира… она задержала Катарину, — быстро сказала Лара, протягивая ему астролябию и нотную рукопись. — У нас мало времени.

Он посмотрел на артефакты, потом на неё.

— Это безумие, — прошептал он. — Проводить ритуал сейчас, в эпицентре битвы….

— Другого шанса у нас не будет, — твёрдо ответила она. — Либо сейчас, либо никогда.

Дверь снова содрогнулась, и в ней появилась трещина.

Тьягу посмотрел на фреску, на скорбное лицо Леонор. Затем на астролябию в руках Лары, на рукопись, на сапфир в своей ладони. И принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Делаем.

Он взял у неё рукопись и прислонил её к стене рядом с фреской. Астролябию он вернул ей.

— Выставляй дату. Как в прошлый раз.

— А мелодия? — спросила Лара. — Элвиры нет, никто не сыграет.

— Сыграет, — сказал Тьягу, и его глаза странно блеснули. — Я заставлю петь сами стены.

Он приложил свободную руку к фреске.

— Готовься, — сказал он. — Сейчас будет очень громко.

Дверь содрогнулась снова, и по ней пошла ещё одна глубокая трещина. Дерево стонало, готовое сдаться. Времени не было. Страха тоже — его вытеснил ледяной, звенящий адреналин.

— Сейчас! — крикнул Тьягу.

Лара, не раздумывая, начала выставлять диски астролябии. Её пальцы, привыкшие к тонкой работе реставратора, двигались с механической точностью, выставляя дату и время — 12 мая, закат. В тот самый момент, когда она зафиксировала последнюю шкалу, астролябия в её руках вспыхнула знакомым, тёплым золотистым светом, направляя луч на фреску.

Первая нота прозвучала.

Одновременно с этим Тьягу прижал ладонь к стене рядом с фреской. Он закрыл глаза. Всё его тело напряглось, как натянутая струна.

— Мелодия… — прошептал он, и это слово было обращено не к Ларе, а к самому дому, к его каменному сердцу.

И дом ответил.

Это была не музыка клавесина. Это был гул, рождённый в самых недрах земли. Низкий, вибрирующий, он шёл от стен, от пола, от потолка. Камни пели. Древние, покрытые штукатуркой и краской, они резонировали, подчиняясь его воле. Он вливал в них свою собственную суть, свою призрачную энергию, заставляя их вибрировать в той самой тональности, что была зашифрована в рукописи брата Матео. Печальная, прекрасная мелодия «Гимна для потерянного света» заполнила галерею, сотканная не из звуков, а из дрожи самого мироздания.

Вторая нота прозвучала.

Лара смотрела на Тьягу, и её сердце сжималось от ужаса и восхищения. Он сжигал себя. Она видела, как серебристое сияние, его жизненная сила, утекает из него, впитываясь в стены, становясь музыкой. Он становился прозрачнее, призрачнее, но его лицо было полно яростной, непреклонной решимости.