Книга Эльф для цветочницы, страница 60 – Элейн Торн

Он смотрел на неё. Долго. Жадно. Благоговейно.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе было столько искренности, что у неё защипало в глазах. — Ты самое прекрасное из всего, что я видел.

Она не верила ему — не могла поверить после всего, что с ней сделали, после всех слов Джеймса о том, что она «никчёмная» и «никому не нужна». Но сейчас, глядя в его глаза, она почти поверила.

Он притянул её к себе и уложил на постель — на лоскутное одеяло, которое она сама сшила долгими зимними вечерами. Его тело накрыло её, но не давило — он держал свой вес на локтях, оставляя ей пространство, давая ей контроль. Его губы нашли её губы, потом спустились ниже — к шее, к ключицам, к груди. Он целовал её везде, медленно, тщательно, словно запоминал каждый дюйм её кожи. Его руки гладили её бока, живот, бёдра, но никогда не заходили дальше, чем она позволяла.

Она позволяла всё.

Впервые за долгие годы её тело не было полем битвы. Оно было садом, в который он входил с благоговением, не вытаптывая цветы, а поливая их. Каждое его прикосновение было вопросом, каждый поцелуй — обещанием. Он не брал — он просил. И она давала — щедро, свободно, без страха.

Когда он вошёл в неё, она не замерла. Не улетела к потолку считать трещины. Она осталась здесь, в своём теле, с ним. Чувствовала его. Чувствовала, как они движутся вместе, медленно, словно танцуют под музыку, которую слышат только они. Чувствовала, как его дыхание сбивается, как его губы шепчут её имя — снова и снова, как молитву.

И когда волна наслаждения накрыла её — неожиданно, ослепительно, — она вскрикнула и вцепилась в его плечи, и он поймал её, удержал, не дал упасть.

Потом была тишина. Они лежали, переплетённые, влажные, дышащие в унисон. Его пальцы гладили её волосы, разметавшиеся по подушке, а она водила ладонью по его груди, обводя старые шрамы. За окном падал снег — беззвучно, укрывая город белым одеялом.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Как будто это было самой очевидной вещью в мире.

Она подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были влажными — то ли от свечи, то ли от чего-то ещё.

— И я люблю тебя, — ответила она. И впервые за долгие, тёмные годы эти слова не были ложью. Не были попыткой задобрить, успокоить, вымолить пощаду. Они были правдой.

Он поцеловал её в лоб, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах — лавровое мыло, земля, розы и под всем этим он сам, живой и настоящий.

— Останься, — прошептал он.

— Я никуда не уйду, — ответила она. — Никогда.

Она уснула в его объятиях — впервые за много лет не одна, не настороже, не готовая вскочить от каждого скрипа. Спала глубоко, спокойно, без снов.

А он лежал без сна и смотрел на неё. На её ресницы, подрагивающие во сне. На волосы, разметавшиеся по подушке. На карминовые губы, чуть приоткрытые, всё ещё хранящие вкус его поцелуев. И чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, чему он наконец мог дать имя.

Счастье.

Утром Рози проснулась первой. Свет был серым и мягким — снег за окном отражал раннее утро. Она лежала, прижавшись к его боку, и чувствовала, как его грудь поднимается и опускается в размеренном дыхании. Его рука всё ещё обнимала её, даже во сне.

Она подняла голову и посмотрела на него. На расслабленное лицо, на светлые ресницы, на шрам, пересекающий ключицу. Он был красив. Не той холодной, отстранённой красотой, которую она видела в день покупки на рынке. Живой, тёплой, настоящей красотой человека, который наконец нашёл покой.