Книга Эльф для цветочницы, страница 55 – Элейн Торн

Она дала мне свободу. А я выбрал её.

Этот выбор — первый настоящий выбор в моей жизни — был самым лёгким из всех, что я делал. И самым важным.

За окном шелестел дождь. Где-то наверху, в своей спальне, спала она. Я надеялся, что без кошмаров. Что сегодня ей снятся розы, а не трещины на потолке.

Я повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. На губах всё ещё оставался призрак её поцелуя — тёплый, нежный, обещающий. И я улыбался в темноте, как мальчишка, хотя мальчишкой не был уже очень, очень давно.

Завтра я проснусь на рассвете. Полью розы в теплице. Сделаю ей чай. И когда она спустится на кухню — сонная, с рыжими волосами, выбившимися из косы, — я посмотрю на неё и снова почувствую то, что чувствую сейчас.

Что я дома. Что я свободен — не потому, что так написано в грамоте, а потому, что я сам так решил. Что моё место — здесь, рядом с ней, и никакая сила в мире не заставит меня уйти.

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, без кошмаров. Впервые за долгие годы мне снились не арена, не кровь, не лица братьев. Мне снились розы. Белые, с серебристым отливом, как те, что росли в садах моей матери. И среди них шла она — Рози — и улыбалась.

Я проснулся до рассвета, но не стал вставать сразу. Просто лежал и слушал, как затихает дождь, как просыпаются первые птицы, как дом наполняется тихими утренними звуками. И впервые в жизни я не ждал от нового дня ничего плохого.

Два месяца пролетели как один долгий, тёплый день, растянутый во времени запахом роз и осенней листвы.

Октябрь в Миррадине выдался мягким — золотые кроны старых кленов вдоль реки, хрустящая листва под ногами, прозрачный воздух, в котором каждый звук казался отчётливее и ближе. А ноябрь принёс первые заморозки, и по утрам трава в саду серебрилась инеем, а стёкла теплицы покрывались тонким ледяным узором. Калеб вставал затемно, растапливал печь в теплице, проверял, чтобы розы не замёрзли, и только потом шёл на кухню, где Рози уже заваривала утренний отвар.

Это стало их ритуалом. Она — сонная, с каштановыми волосами, небрежно собранными в узел, в старой шерстяной шали поверх ночной рубахи. Он — с влажными после умывания волосами, с руками, ещё пахнущими дымом от печи и влажной землёй. Они садились друг напротив друга, и их колени под столом иногда соприкасались — случайно или нет, никто не уточнял.

Томас появлялся позже, к открытию лавки, и при нём они вели себя как обычно. Рози — хозяйка, Калеб — помощник. Вежливое «доброе утро», деловые разговоры о заказах и поливе, ничего лишнего. Но стоило юноше отвернуться — уйти в кладовку за лентами или выйти в сад за травами, — как воздух между ними менялся.

Взгляды становились длиннее. Теплее. Опаснее.

Калеб смотрел на неё, когда она склонялась над букетом, поправляя стебель розы. На изгиб её шеи, на то, как выбившаяся прядь касается щеки. Она чувствовала его взгляд — он был почти физическим, как прикосновение, — и поднимала глаза. На мгновение они замирали, соединённые чем-то, что не требовало слов. Потом где-то хлопала дверь, Томас возвращался, и чары рассеивались. Но тепло оставалось — разлитое под кожей, спрятанное до следующего раза.

Поцелуи они крали.

За теплицей, куда не заглядывал Томас, потому что там росли только старые кусты шиповника, никому не интересные. В кладовке, когда Розалинда заходила за мешками с удобрением и землей, а Калеб оказывался рядом — то ли случайно, то ли нет. На кухне поздно вечером, когда Томас уже уходил домой, а Моррис дремал на подоконнике, и весь мир сужался до тёплого света свечи и их двоих.