Книга Спорим, не отвертишься?, страница 52 – Мари Скай

Дед слушает молча. Он не перебивает, не задает вопросов, не комментирует. Его лицо непроницаемо. Только глаза — эти пронзительные голубые глаза — неотрывно следят за мной, ловят каждую эмоцию.

Когда я замолкаю, во рту пересохло, а в глазах щиплет от подступивших слез. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не разреветься.

— Тяжело тебе пришлось, девочка, — неожиданно мягко говорит он. — Но ты не сломалась. Не прогнулась. Выжила.

— Не умею по-другому, — пожимаю плечами, стараясь улыбнуться. — Мама учила быть сильной.

— Это хорошо, — он кивает, и в его взгляде впервые мелькает что-то похожее на одобрение. — Саше нужна сильная женщина. Очень нужна. Слабые рядом с ним не выживают. Он же как ураган — сносит всё на своем пути. Нужен якорь, который удержит. Ты справишься?

— Я не слабая, — говорю я тихо, но твердо.

— Вижу, — он откидывается на спинку кресла, и впервые за всё время его поза становится чуть менее напряженной. — А теперь скажи мне, Алиса, глядя в глаза: ты действительно любишь его? Не за то, что он Саша, внук богатого деда, не за его счет в банке, не за красивую картинку, а просто за то, что он есть? За его душу, за его характер, за его упрямство?

Я смотрю ему в глаза и чувствую, как комок подступает к горлу.

— Знаете, — начинаю я, и мой голос слегка дрожит. — Когда я была маленькой, у нас были очень тяжелые времена. Мама работала на двух работах, денег едва хватало на еду. И она часто повторяла мне: «Любовь, дочка, — это когда ты готова отдать последнее, просто чтобы другой человек улыбнулся. Не потому что он тебе должен, а потому что его улыбка для тебя дороже всего на свете». Тогда я не понимала. Думала, это просто красивые слова. А сейчас… — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Сейчас я понимаю. Я готова отдать всё. Свою гордость, свои принципы, свою жизнь, если понадобится. Просто чтобы он был счастлив. Даже если… даже если это счастье будет не со мной.

Я замолкаю. В комнате тихо. Дед смотрит на меня, и я вижу, как меняется его лицо. Суровая маска трескается, и под ней проступает что-то живое, ранимое.

Он молчит долго. Очень долго. Я уже начинаю думать, что сказала что-то не то.

Потом он неожиданно улыбается. Это не широкая улыбка, а так, легкое движение губ, но она преображает его лицо, делая его почти добрым.

— Моя Катя точно так же говорила, — тихо произносит он, и его голос теряет металлические нотки. — Слово в слово. Когда мы познакомились, у меня не было ничего. Вообще. Я жил в общаге, доедал макароны, ходил в одном пальто. А она была из очень обеспеченной семьи, дочь профессора. Родители её были в шоке. «Нищий, бесперспективный, жених из подворотни». А она сказала им: «Мне не нужны его деньги. Мне нужен он». И ушла из дома. Просто собрала вещи и ушла. Ради меня.

У него на глазах выступают слезы. Он не пытается их скрыть, не отворачивается. Просто сидит и смотрит на меня, и эти слезы текут по его морщинистым щекам.

— Я думал, таких больше нет, — продолжает он, и его голос срывается. — Думал, вывелся этот сорт. Думал, Сашка так и будет менять своих гламурных кукол, пока не состарится и не поймет, что прожил жизнь впустую. А тут ты… Ты похожа на неё. Не внешне, а вот здесь, — он прикладывает руку к сердцу. — Такая же настоящая.

— Я не похожа, — качаю головой, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слезы. — Я обычная. У меня даже образования нет.