Книга Спорим, не отвертишься?, страница 50 – Мари Скай

Машина сворачивает с трассы на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную вековыми елями. Мы подъезжаем к кованым воротам, за которыми открывается вид на настоящую усадьбу. Я ожидала увидеть современный особняк с плоской крышей и стеклянными стенами, но это нечто иное. Старинный дом с колоннами, лепниной на фронтоне, с флигелями и огромным парком. Я смотрю на это великолепие и чувствую себя муравьем, случайно заползшим в шкатулку с драгоценностями.

— Красиво, — выдыхаю я, выходя из машины и вдыхая прохладный, пахнущий прелыми листьями и хвоей воздух.

— Здесь бабушка разбила сад, — говорит Саша, кивая в сторону ухоженных дорожек, уходящих вглубь парка. — Видишь розы? Они уже отцветают, но летом здесь рай. Дед до сих пор за ним ухаживает. Сам. Каждое утро выходит с секатором. Не доверяет садовникам. Говорит, что она с ним разговаривает через эти цветы.

— Он один живет? Совсем один? — в этой фразе столько одиночества, что у меня сжимается сердце.

— Один. С тех пор, как она умерла. Только охрана и домработница, которая приходит готовить. Но ночует он всегда один. В их спальне. Говорят, он до сих пор кладет цветы на её подушку.

Я представляю этого высокого седого мужчину, который каждое утро кладет розу на пустую подушку, и внутри что-то переворачивается. Это не просто упрямство, это верность, доведенная до абсолюта.

— Я постараюсь ему понравиться, — говорю я, скорее убеждая себя, чем его.

— Просто будь собой, — Саша берет меня за руку, сжимает её, передавая тепло и поддержку. — Помни, я рядом. Что бы ни случилось. Этого достаточно.

Мы идем по гравийной дорожке к массивной дубовой двери. Прежде чем я успеваю постучать или позвонить, дверь открывается.

На пороге стоит он.

Высокий, гораздо выше, чем я представляла. Прямая спина, седые волосы, зачесанные назад, и лицо, похожее на маску из мореного дуба. Но главное — глаза. Пронзительно-голубые, колючие, они буквально впиваются в меня, сканируют с ног до головы. В руке — массивная трость с серебряным набалдашником, но чувствуется, что она ему нужна не столько для опоры, сколько для устрашения.

— Здравствуйте, — говорю я, чувствуя, как пересыхает в горле. Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.

Он молчит целую вечность. Потом отворачивается и сухо бросает через плечо:

— Проходите.

Мы входим в дом. Внутри пахнет деревом, воском и сухими цветами. Обстановка не кричит о деньгах, она говорит о них шепотом. Старинная добротная мебель, картины в тяжелых рамах, горки с фарфором. И повсюду — на столиках, на стенах, на каминной полке — фотографии женщин. Молодая девушка в платье пятидесятых, женщина с младенцем на руках, элегантная дама в шляпке. Бабушка Катя. Её присутствие здесь ощущается физически.

— Садись, — дед указывает тростью на старинный диван в гостиной, обитый выцветшим бархатом. Сам он грузно опускается в высокое кресло напротив, ставит трость между колен и опирается на неё руками, как на шпагу.

Я сажусь на самый краешек дивана, Саша — рядом. Сердце колотится где-то в горле.

Повисает тишина. Неловкая, звенящая, как натянутая струна.

— Чай? — спрашивает дед неожиданно, и от этого вопроса, заданного таким тоном, будто он выносит приговор, я вздрагиваю.

— Да, спасибо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.