Книга Спорим, не отвертишься?, страница 21 – Мари Скай

— Но…

— И та девушка, которая сейчас сидит передо мной, вся в слезах, с порезанным пальцем, в моей футболке — она самая красивая, самая настоящая, самая моя. И я не позволю какой-то озлобленной бывшей, которая ничего не значит в моей жизни, разрушить то, что между нами.

— Саша, я…

— Я люблю тебя, Алиса, — говорит он. — Слышишь? Люблю. Не за контракт, не за игру, не за то, что ты согласилась на эту авантюру. Просто тебя. За то, как ты смеешься. За то, как кусаешь губы, когда волнуешься. За то, как смотришь на мир своими огромными глазищами, будто видишь в нем что-то, чего не вижу я. И если ты сейчас скажешь, что хочешь уйти — я не буду держать. Но знай: я буду бороться за тебя до последнего. До конца. Пока ты не поверишь, что мы — настоящие.

Я смотрю на него. В его глаза. В них столько искренности, столько боли, столько надежды, что мне становится больно физически.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я. — И это самое страшное.

Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

— Почему страшное?

— Потому что я никогда не любила. Потому что я не знаю, как это — быть любимой. Потому что ты — первый, и если ты разобьешь мне сердце, я не соберу его обратно.

— Я не разобью, — он целует меня в лоб. — Обещаю.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. И обещаю.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как его руки обнимают меня, защищают, согревают. И мне становится легче. Немного. Но легче.

Мы сидим на полу кухни, среди осколков разбитого стакана, обнявшись, и я постепенно перестаю дрожать.

— Давай обработаем руку, — говорит он наконец.

— Давай.

Он ведет меня в ванную, сажает на край, достает аптечку — огромную, профессиональную, как в больнице.

— Ты что, операции дома проводишь? — удивляюсь я.

— Я спортсмен, — усмехается он. — Травмы бывают. А ты теперь в моей жизни, так что придется терпеть мою паранойю.

Он обрабатывает порез — аккуратно, нежно, сосредоточенно. Я смотрю на его руки — сильные, уверенные, с длинными пальцами. Руки, которые час назад касались меня так, что я забывала свое имя.

— Готово, — говорит он, заклеивая палец пластырем. — Жить будешь.

— Спасибо, доктор.

— Обращайся.

Он поднимает глаза, и мы встречаемся взглядами. Между нами снова возникает то самое — электричество, искра, притяжение.

— Саша, — шепчу я.

— Ммм?

— Поцелуй меня.

Он не заставляет просить дважды.

Его губы на моих — и мир снова перестает существовать. Только он и я. Только этот поцелуй — глубокий, отчаянный, жадный. Я чувствую его дыхание, его запах, его руки на своей талии.

— Ты пахнешь ею, — вдруг говорю я, отстраняясь.

— Что?

— Её духами. Ты пахнешь Вероникой.

Он замирает. Смотрит на меня.

— Я был у неё, — говорит он. — Разговаривал. Просил не выкладывать правду про контракт. Она согласилась, но с условием.

— С каким?

— Я должен прийти на её вечеринку сегодня вечером. С тобой. И сделать вид, что мы просто пара. Без скандалов, без разборок, без драм. Как будто ничего не случилось.

— Ты согласился?

— А у меня был выбор?

Я молчу. Смотрю на него. На его глаза — в них усталость и злость на себя.

— Если она выложит правду, — продолжает он, — мой дед перепишет наследство на благотворительность. И я останусь ни с чем. Не потому что я жадный, Алиса. А потому что я не хочу быть ни с чем, когда у меня есть ты. Я хочу дать тебе всё. Дом, безопасность, будущее. Понимаешь?