Книга Училка для бандита, страница 33 – Мила Дали

— Дамир… — шепчет она, и в этом шепоте — и просьба, и разрешение.

Поворачиваю Аню к себе. Она смотрит на меня снизу вверх, ее лицо освещено неровным светом пламени. Глаза потемнели, превратились в два бездонных омута, в которых я готов утонуть. Я целую ее. Глубоко, властно, сминая ее губы, вторгаясь языком в ее рот. Она отвечает с той же отчаянной страстью, ее пальцы впиваются в мои плечи.

Расстегиваю пуговицы на рубашке. Моей рубашке. На ее теле. Одна за другой. Я делаю это медленно, растягивая момент, наблюдая, как под белой тканью открывается ее кожа, светящаяся в отблесках камина, как жидкое золото.

Аня не сопротивляется. Она помогает мне, приподнимаясь, чтобы я мог стянуть с нее рубашку.

Вид ее полностью обнаженного тела сносит крышу. Сидит на темной шкуре, как языческая богиня перед священным огнем. Пламя ласкает ее тело, очерчивая изгибы груди, плоский живот, плавную линию бедер. Она прекрасна. До боли. До спазма в горле.

Я провожу рукой по ее плечу, по руке, вниз, к ее груди. Сосок твердеет от моего прикосновения, и Аня тихо стонет. Наклоняюсь и беру сосок в рот, дразня языком, слегка прикусывая. Аня выгибается, ее пальцы зарываются в мех шкуры, она откидывает голову назад, подставляя горло огню и моим ласкам.

Мои губы и руки блуждают повсюду, заставляя ее дрожать и стонать. Я хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Я хочу выжечь память о своих прикосновениях на ее коже.

Аня не остается пассивной. Расстегивает мои джинсы, помогает избавиться от одежды. Ее прохладные пальцы касаются моей горячей кожи, и я с трудом сдерживаю рвущийся из груди рык. Она касается моих шрамов. Не с жалостью или страхом, а с нежностью и принятием. Каждый ее такой жест лечит мою душу.

Мы оба обнажены. Два тела в свете огня. Мое — большое, темное, покрытое картой моей жестокой жизни. И ее — светлое, гладкое, совершенное. Мы — ночь и день, лед и пламя. И только вместе мы обретаем целостность.

Я укладываю ее на спину, на мягкую шкуру. Встаю на колени между ее ног. Аня сама раздвигает их, приглашая меня, ее глаза не отрываются от моих. Она уже влажная, готовая меня принять.

Я вхожу в нее. Медленно, на сантиметр. Аня выдыхает. Я замираю, давая ей привыкнуть. Чувствую, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, обхватывают, принимают.

Начинаю двигаться. Беру ее так, как всегда хотел, — полностью, без остатка, вбивая в нее свою страсть. Аня царапает ногтями мою спину. Малышка хочет того же, что и я — полного забвения, полного растворения друг в друге.

Чувствую, как ее тело напрягается, как приближается ее пик. Это заводит меня еще сильнее. Делаю последний, самый глубокий толчок, и Аня кричит. Не голосом, а всем телом. Ее выгибает дугой, и волна наслаждения сотрясает ее тело. Ее разрядка становится моим спусковым крючком. С глухим гортанным рыком я изливаюсь в нее, падая в белую слепящую бездну.

Выхожу из Ани и тут же прижимаю к себе, укрывая нас обоих пледом. Она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание становится ровным и глубоким. Она засыпает.

А я лежу и смотрю на догорающие угли. Слушаю ее дыхание. И понимаю, что за этот момент, за эту женщину, за этот наш маленький рай я убью любого, кто посмеет его отнять.

* * *

Наши ночи полны нежности и яростной страсти. Мы любим друг друга так, словно каждый раз — последний. Голодно, отчаянно, исступленно. Я хочу впитать ее в себя, раствориться в ней, стать с ней одним целым, чтобы ни одна сила в мире не смогла нас разделить. Потому что только с ней я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Я забываю, кто такой Цербер. Здесь я просто Дамир. Ее Дамир.