Книга Училка для бандита, страница 32 – Мила Дали

Мы уезжаем ночью. Тайно. Без лишнего звука. Это моя стихия — действовать в тени, не оставляя следов. Двое моих самых верных ребят ведут машину по извилистым горным дорогам.

Знают свое дело. Они провожают нас до точки, которой нет ни на одной карте, а потом молча уезжают, оставив нам внедорожник, полный бак, арсенал, которого хватит на небольшую армию, и запас продуктов на несколько недель. Это все, что нужно для выживания. И для жизни.

Когда мы с Аней остаемся вдвоем, она приоткрывает рот в безмолвном изумлении. Малышка впечатлена пейзажем: дом из сруба темного дерева, уютный дым валит из каменной трубы, большая терраса, нависающая над пропастью.

А вокруг — горы. Величественные, молчаливые, покрытые вековым лесом. Здесь нет ни души. Только мы, тишина и этот чистый пьянящий горный воздух, который хочется пить, как ледяную воду.

— Тут как в сказке, Дамир, — шепчет Аня, прижимаясь ко мне всем телом.

— Это наш маленький рай, — обнимаю ее крепче, вдыхая запах ее волос.

И мы живем здесь. Несколько недель, которые выпадают из времени. Мы вдали от всего мира. Только мы вдвоем. Я, который никогда не жил, а только выживал. И она, которая учит меня дышать.

Мы гуляем по лесу часами, держась за руки. Я, который привык видеть в лесу лишь укрытие или место для засады, теперь учусь различать грибы и ягоды, которые она с восторгом собирает в корзину. Вечерами мы сидим у камина. Огонь отбрасывает танцующие тени на стены, мы пьем терпкое красное вино и разговариваем. Обо всем на свете. О ее мечтах, о книгах, которые она любит, о ее учениках.

И я рассказываю. Выпускаю на волю тех демонов, которых держал на цепи десятилетиями. Рассказываю о своем детстве без детства, об ошибках, за которые заплатил кровью, о ранах, которые не заживают. А она просто слушает. Ее глаза не выражают ни жалости, ни страха. Только глубокое, безграничное понимание. И любовь.

Она не боится меня. Не осуждает. Она принимает меня всего, без остатка. Со всеми моими шрамами — и теми, что на теле, и теми, что кровоточат на душе. И эта ее вера и принятие — бесценны. Это то, что лечит меня лучше любого врача.

Огонь в камине — как живой дышащий зверь. Он пожирает сухие поленья, и в его утробе рождается ослепительное пламя. Языки огня лижут закопченный камень, отбрасывая на бревенчатые стены и потолок длинные танцующие тени.

В комнате пахнет дымом, смолой и уютом.

Аня сидит на полу, на грубой медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. На ней только моя белая рубашка, слишком большая для нее, рукава закатаны до локтей. Аня смотрит на огонь, и в ее глазах отражаются его отблески.

Я сижу в кресле позади нее и просто смотрю. Это стало моим любимым занятием — наблюдать за Аней, когда она думает, что я занят своим делом. Потом бесшумно поднимаюсь и подхожу к ней. Опускаюсь на шкуру позади, обнимаю. Аня вздрагивает, но тут же расслабляется. Откидывается спиной на мою грудь, и ее затылок удобно ложится мне на плечо.

— Тебе хорошо? — спрашиваю.

Аня не отвечает, лишь тихо вздыхает и сильнее прижимается ко мне.

Утыкаюсь носом в ее волосы. Они пахнут лесом, дымом и ею. Этот запах кружит мне голову, пробуждает внутри зверя, которого я так долго держал на цепи. Медленно целую ее в шею. Ее кожа — шелк. Аня тихо стонет, и по ее телу пробегает легкая дрожь. Веду губами ниже, по ее плечу. Сдвигаю ворот рубашки, обнажая ее ключицу, и провожу по ней языком.