Книга Цветы барбариса, страница 88 – Стелла Майорова

Она только дергала губами и роняла слезы. Она не хотела.

Хороший Рома считал бы это с нее и отпустил.

Я считал тоже. Но предпочел проигнорировать. Мне было срать на ее чувства. Мне на все было срать. Я наклонился и впился в ее губы. Сильно, яростно, разрывая их языком. Будто наказывал. Я не целовал ее так никогда.

Я ни хрена не чувствовал. Я вжимался сильнее в ее рот — ничего. Отстранился. Огромные полные слез глаза смотрели на меня.

— Все с тобой понятно, — я бросил намеренно мерзко и отнял руки, как она вдруг схватилась за них. Слезы спали по щекам.

— Я согласна, — голос беззвучный. Вода текла по ее шее на ворот платья. Ее глаза просили меня отступить. Пощады просили. Умоляли не разрушать. Не делать больно.

Я понимал, как надо поступить.

Но не поступлю. Не сегодня.

Я расстегивал платье на груди. Быстро, чтобы напугать еще больше. Я ждал, чтобы она остановила меня. Когда срывал его по дрожащим плечам, ждал. Она молча глотала слезы и терпела мою непривычную грубость. Когда стягивал белье, всхлипнула. Сердце сжалось, но я тоже терпел.

Я не хотел прикасаться. Я плохо понимал, зачем вообще делаю это с ней. Мы мечтали об этом дне много месяцев.

Но сейчас я разрушу все. Нашу жизнь. Доверие. Будущее. Ее. Себя.

Я сел на край постели и потер лицо. Она лежала за моей спиной, натянув одеяло до шеи. Сжимала край до белых костяшек. И плакала. От ее дрожи трясся диван.

Наверное, я сделал ей больно. Мне было все равно. Как и на боль в груди. Я уперся в левую часть грудины кулаком. Злость не прошла. Боль не прошла, только умножилась.

Я поднялся и ушел в кухню, оставив ее одну.

В ту ночь я не спал.

Не дышал, по-моему.

Подыхал.

Сидел на подоконнике в кухне, глядя, как тает тьма. Солнце вылезло, как ни в чем не бывало. А я будто разлагался.

Люди там внизу шли по своим делам, смеялись, спешили. А я был будто за стеклом аквариума, не мог вдохнуть их воздух.

К Яне не вернулся. Не пересилил себя. Даже не подошел. Она спала, сжавшись в клубок. Чужая. Даже запах. Даже воздух рядом с ней не мой.

Похмелье страшное было. Душ не помог. Ни хера не помогло.

Ноги потащили меня к ней.

Купил по пути ромашки. Дурацкие. Пожухлые. Она одна догадается, почему именно их.

Думал, придурок, улыбнется мне. Скажет что-нибудь язвительное.

Хотел просто услышать, как она снова говорит со мной.

Хотел…

Да все хотел. Лишь бы с ней.

Больничные стены встретили тухлым теплом. Поднимался по лестнице будто на эшафот. Те же скрипучие двери, запах спирта и хлорки, пропитавшей напольную плитку.

Сердце билось как перегретый мотор. Казалось, сейчас рванет к чертовой матери.

Прогонит, ну и пусть. Не уйду. Я не гордый.

Открыл дверь палаты.

Залип.

Пусто.

Кровать заправлена.

Окно приоткрыто, и оттуда, кажется, выдуло даже остатки ее запаха.

Я встал, как вкопанный.

Нет.

Нет.

Нет.

Ты бы так со мной не поступила.

— Эй! — я выскочил в коридор с молотящим мотором. — Девушка из 309-й, куда ее перевели?

— Выписали, — флегматично ответила медсестра. — Еще вчера.

— Как... выписали? — я выплюнул воздух. Будто по печени дали. — До понедельника ж держать должны были?!

— Под расписку. Вы не орите, — даже не подняла глаз.

Меня подбило. Гребаный болт. Как так?

Воздух стал вязкий, как мед, как грязь. Я не мог вдохнуть.

Сердце пиналось. Дергалось. Немощное и бестолковое.