Книга Цветы барбариса, страница 79 – Стелла Майорова

Сердце задергалось.

Тихо. По-бабьи. Я зажмурилась на секунду.

— Ваш? — понимающе подмигнула. Я помолчала.

— Мой, — неуверенно прошептала.

Меня почти склонило в сон, как вдруг дверь тихо скрипнула. Почти с извинением. Я не открыла глаз. Но сердце вдруг отозвалось на звук.

Заколотилось. Как бешенный заяц в грудной клетке.

Он.

Я знала это по его громкому пульсирующему молчанию. По тому, как замер воздух. По тому, как сжался у меня живот.

Он стоял у порога, будто боялся сделать шаг. Я не поднимала глаз, но чувствовала: смотрит. Пронзает. Исследует.

Шаги. Мягкие. Нерешительные. Как будто по минному полю.

Потом снова тишина. Тишина такая, в которой слышно, как трепещет дыхание. Мое. Его.

— Варя, — хрипло сказал он. Тихо. Так, будто выдрал это имя из своего горла.

Я посмотрела на него не сразу. Трусиха.

Взъерошенный. Губы покусаны в кровь. В мятой черной футболке, раздавленный, будто мир дал ему пощечину за нашу любовь. Справедливости ради, мне за нее досталось больше.

Куртка смята в кулаке, пальцы белые от напряжения. Он сдерживал что-то внутри, не давал себе сорваться. Только глаза… Черные. Без тормозов. И в них огонь и страх.

В руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе и, кажется, карамелью. Может, заботой.

Он остановился. Глаза на мне. Я почувствовала их кожей. Даже там, где бинты.

— Барбариска, — выдохнул он. Глаза налились такой нежностью, что я едва не отключилась снова.

— Привет, — хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.

Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.

Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.

— Прости меня, Варька. Я… я…

Он не знал, за что извиняться первым.

А я не знала, что ответить.

Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.

Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.

— Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…

Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.

— Я все думаю: если бы остался… — он запнулся. — Да блядь!

Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.

Я протянула к нему руку.

— Иди сюда, Ромашка.

Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.

— Прости меня, — сказал он. — Ради бога, прости.

Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.

Потом поднял лицо.

— Хочешь кофе?

— Хочу тебя.

Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.

Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»

Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.

На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.